Я читал недавно Клайва Льюиса - "Просто христианство" - замечательная вещь

Под благостью Бога мы в наше время подразумеваем почти исключительно Его любве-обилие, и в этом мы, возможно, правы. Под Любовью, в этом контексте, большинство из нас подразумевает доброту - желание видеть ближнего счастливым, и не то чтобы каким-то особым счастьем, а просто счастливым.

По-настоящему нас удовлетворил бы Бог, Который говорил бы обо всем, что нам нравится делать: "Ну и что с того, раз они довольны?" Нам, по сути, нужен не столько Отец Небесный, сколько небесный дедушка - этакий благожелательный и расслабленный старичок, который, как говорится, "любит смотреть, как веселится молодежь", и чей план вселенной состоит просто в том, чтобы можно было искренне сказать в конце каждого дня, что "все погуляли на славу". Согласен - немногие сформулируют богословие именно в таких терминах, но весьма сходное понятие таится в уме у многих. Я не претендую на то, чтобы быть исключением - я бы очень хотел жить во вселенной, управляемой в соответствии с этими принципами. Но поскольку достаточно-таки ясно, что я не живу в такой вселенной, и поскольку у меня, тем не менее, есть основания полагать, что Бог есть Любовь, я прихожу к заключению, что мое понятие о любви нуждается в поправке. К тому же я, возможно, уже слышал, даже от поэтов, что любовь - это нечто более суровое и прекрасное, чем просто доброта, что даже любовь между полами - это, как у Данте, "жена, чей лик вселяет трепет". В любви есть доброта, нелюбовь и доброта не одноименны, и когда доброта (в приведенном выше смысле) отделена от других элементов любви, в ней присутствует некоторое фундаментальное безразличие к ее предмету, и даже нечто вроде презрения к нему. Доброта очень охотно соглашается на устранение своего предмета - нам всем встречались люди, чья доброта к животным постоянно вынуждает их убивать животных, чтобы они не страдали. Доброта как таковая не беспокоится о том, хорошим или плохим становится ее предмет, коль скоро он избежал страдания. Как отмечается в Писании, балуют, как правило, незаконных детей, - законных же, которым надлежит хранить семейные традиции, подвергают наказаниям (Евр. 12:8). Именно для людей, чья судьба нас совершенно не волнует, мы требуем счастья на любых условиях; что же касается наших друзей, возлюбленных и детей, то тут мы требовательны, и скорее примиримся с немалыми их страданиями, чем с таким счастьем, которое нам чуждо и которое мы презираем. Если Бог есть Любовь, то Он, по определению, есть нечто большее, чем доброта. И судя по всему, что об этом написано. Он часто упрекал и осуждал нас, но никогда не относился к нам с презрением. Он продемонстрировал уважение к нам Своей любовью, в ее самом глубоком, самом трагическом и самом неизбежном смысле. Разумеется, отношение между Творцом и тварью уникально, и ему нет параллели в отношении одной твари к другой. Бог одновременно дальше от нас и ближе к нам, чем любое другое существо.

Вы просили любящего Бога - так вот же Он. Великий дух, столь легкомысленно вами упоминавшийся, "чей лик вселяет трепет", - существует, и это не старческое благожелательство, сквозь дремоту позволяющее вам счастье по вашему выбору, не холодная филантропия старательного должностного лица, не забота хозяина, чувствующего ответственность за удобство гостей, но Сам, всепожирающий огонь, Любовь, создавшая миры, настойчивая, как любовь художника к своей работе, деспотическая, как любовь человека к собаке, предусмотрительная и освященная, как любовь отца к ребенку, ревнивая, неумолимая, требовательная, как любовь между полами. Я не знаю, каким образом такое возможно, это превосходит всякое разумение: каким образом любые создания, тем паче такие, как мы, могут иметь столь великую цену в глазах их Создателя.

Прежде всего мы должны помнить, что реальный момент сиюминутной боли - это лишь центр того, что можно назвать целой системой бедствий, ширящейся посредством страха и жалости.Возможность благих последствий этих чувств зависит от центра - так что если бы даже сама боль не имела духовной ценности, но страх и жалость обладали бы ею, боль должна бы была существовать затем, чтобы был повод для страха и жалости. А в том, что страх и жалость помогают нам в нашем возвращении к повиновению и милосердию, нет никакого сомнения. Каждый знает по себе, как жалость помогает нам любить то, что не кажется достойным любви, - то есть, любить людей не потому, что они каким-то образом естественно нам приятны, а потому, что они наши братья. Благодатность страха большинство из нас изведало в период "кризисов", приведших к нынешней войне.
Мой собственный опыт в общих чертах таков. Я движусь по другой тропе жизни в моем обычном, удовлетворенно павшем и безбожном состоянии, поглощенный предстоящей веселой встречей с друзьями, или какой-то работой, которая в настоящий момент потворствует моей гордыне, праздником или новой книгой, как вдруг внезапная боль в животе, грозящая серьезной болезнью, или заголовок в газетах, грозящий всем нам уничтожением, обрушивает весь этот карточный домик. Вначале я ошеломлен, и все мои маленькие радости похожи на поломанные игрушки. Затем, медленно и неохотно, мало-помалу, я пытаюсь привести себя в то расположение духа, в котором мне следовало бы пребывать всегда. Я напоминаю себе, что все эти игрушки никогда не должны были владеть моим сердцем, что мое истинное благо - в ином мире, мое единственное сокровище - Христос.. И возможно. Божьей благодатью, мне это удается, и на день-два я становлюсь созданием, сознательно зависимым от Бога и черпающим свою силу из верных источников. Но в то самое мгновение, как угроза минует, вся моя природа бросается назад к игрушкам - я даже тороплюсь изгнать из сознания, да простит меня Бог, то единственной, что поддерживало меня перед лицом угрозы, потому что теперь оно ассоциируется с горестями этих нескольких дней. Таким образом, ужасная необходимость испытаний совершенно
очевидна. Я был с Богом лишь двое суток, и то лишь потому, что Он отнял у меня все остальное. Стоит Ему на мгновение вложить этот меч в ножны, и я веду себя, как щенок, когда с ненавистным купанием покончено, - я, как могу, отряхиваюсь насухо и мчусь прочь, чтобы вновь обрести свою привычную чумазость, если и не в ближайшей куче навоза, то, по крайней мере, в ближайшей клумбе. И поэтому испытания не могут прекратиться до тех пор, пока Бог не увидит, что мы либо переродились, либо ожидать от нас перерождения уже бесполезно.

«Письма Баламута»

Хроники Нарнии - христианская сказка ???
Там не одного слова о Боге и Христе.

Неужели вам СИ можно читать христианские книги?

Ягнята среди волков, маленькое семя в саду, дрожжи в тесте, соль - метафоры самого Иисуса описывают Царство как секретную силу, действующую изнутри силой любви, имеющей потенциал больший, чем сила физическая. Иногда мы об этом забываем. Как забываем и о том, что все секретное, тайное обнаружится рано или поздно. А пока бессмысленно взвешивать на наших, человеческих весах неудачи и успехи церкви. Это не наше право. Это привилегия Господа.


Да, чтобы быть последователем Христа, необходимо мужество. Много мужества... и много любви. А источник всего этого - в Нем. Быть отблеском Его света - это, наверное, и есть благодать.