Тема трудная, даже провокационная в некотором смысле, но нужная...
Для меня евреи - такой же народ, как и все прочие, но учитывая, что некоторых националистически настроенных людей "клинит" на них, а национализм самих евреев часто дает к этому повод, всё же решила открыть эту тему.
Из чувства справедливости...
В ней предлагаю только приводить
ПРИМЕРЫ, или давать ссылки на информацию
о евреях-христианах БЕЗ ВСЯКОЙ ОЦЕНКИ И КОММЕНТАРИЕВ!
Для комментариев и размышлений можно в любой момент открыть тему рядом, т.с. было бы желание...
Приводить примеры про апостолов и пресвятую Марию, мать Иисуса Христа, и про Иерусалимскую церковь как-то не к месту - вроде никто не сомневается, что все они - христиане...
Особо рыться в истории церкви сейчас времени не хватает, поэтому начну с более близких к нам времен.
*************************************************************************************
Проф. И.Андреев. Православный еврей-исповедник. [мемуары]
--------------------------------------------------------------------------------
В 1929 г. в Соловецком страшном концлагере с конца зимы резко увеличились заболевания цынгой, и к весне из 18 тысяч заключенных IV отд. СЛОН (4-е отделение Соловецкого лагеря особого назначения помещалось на самом острове "Соловки") число больных достигло 5000 человек. Мне, заключенному врачу, было предложено, кроме моей обычной работы, взять на себя заведывание одним из новых цынготных бараков на 300 человек заключенных.
Когда я явился в этот барак, меня встретил молодой фельдшер еврей с очень красивым одухотворенным лицом. Он оказался студентом-медиком VI курса. Иметь такого квалифицированного помощника было большой редкостью и огромным облегчением. Александр Яковлевич, Я. - (так звали этого студента-фельдшера) обошел со мною весь барак и показал всех больных. О каждом он подробно мне рассказал его анализ и характерные проявления болезни. Больные были все в очень тяжелом состоянии. Кровоточащие и гниющие десны, пораженные язвенным цынготным гингивитом, огромные опухоли суставов, цынготные кровоизлияния в виде синих пятен на конечностях — бросались в глаза при беглом осмотре. При обстоятельном же обследовании у многих оказались тяжелые осложнения на внутренних органах: геморрагические нефриты, плевриты и перикардиты, тяжелые заболевания глаз ("рыбьи глаза" — т. е. глаза с красной каемкой вокруг роговицы).
Из объяснений фельдшера я понял, что он прекрасно разбирается в симптоматологии болезней и правильно ставит диагнозы и прогнозы. Узнав, что Александр Яковлевич непрерывно работал целые сутки, я отослал его отдохнуть и стал обходить и осматривать больных один. В историях болезни были записаны все так называемыя установочные данные, т. е. имя, фамилия, дата и место рождения и т. п., собран анализ и записаны субъективные жалобы. Ввиду огромного количества больных я вынужден был осматривать их очень бегло и записывать чрезвычайно кратко. Тем не менее осмотр мой, начавшийся в 8 ч. утра, закончил только к 3 ч. ночи, при двух перерывах по 1/2 ч. на обед и ужин. На следующий день я снова пришел в барак к 8 ч. утра и застал Александр Яковлевича уже обошедшим всех больных, выполнившим все мои назначения и собравшим сведения о наиболее тяжелых (оказывается он работал с 12 ч. дня до 8 ч. утра, т. е. 20 часов, снова без перерыва). Лицо А. Я. было вспухшее и носило явные следы тяжелых побоев. В ответ на мои расспросы он разсказал мне следующее. В 7 ч. утра барак посетил начальник И. С. Ч. (информационно-следственной части, т. е. отд. ГПУ в концлагере). Начальник был в пьяном виде. Обходя больных, он спросил их — довольны ли они работой врача и фельдшера. Несколько человек заключенных больных заявили, что врач только поздно ночью "заглянул" в барак и "наспех" посмотрел "некоторых" больных, "не оказав никакой помощи тяжелым больным", а фельдшер вышел вчера на работу только в 12 часов дня.
Не разобравшись — справедливы ли были эти жалобы и не спросив никаких объяснений у фельдшера, начальник И. С. Ч. ударил последнего несколько раз кулаком по лицу и приказал передать мне (врачу, заведывающему отделением), чтобы я к 12 ч. дня явился к нему "для объяснений" ...
С тяжелым чувством я совершил свой обход. К половине 12-го я поспел бегло и поверхностно осмотреть не больше 50 человек и, несмотря на стоны и зовы других больных, вынужден был прекратить осмотр и отправился на допрос. Опоздание к допросу хоть на одну минуту грозило месячным карцером в ужасных условиях. Уходя, я зашел в дежурную комнату и позвал к себе фельдшера.
"Александр Яковлевич, — обратился я к нему. — Мне необходимо, как вы знаете, идти на допрос ... Вы сами видите, как много тяжко страдающих больных... Не могли ли вы, несмотря на то, что ваша работа снова продолжается уже целые сутки, поработать еще 2-3 часа, пока я вернусь (надеюсь) с допроса?" . . . - "Конечно, доктор! - кротко ответил фельдшер. - Я останусь и посмотрю всех тяжело больных… Разрешите мне, не дожидаясь вашего возвращения, несколько узурпировать ваши врачебные права и уже самостоятельно назначить и выполнить то, что будет необходимо?" . . . "Пожалуйста" — ответил я — "ведь вы прекрасно разбираетесь даже в сложных случаях и за вашу помощь я могу только горячо вас благодарить . . . В свою очередь, я постараюсь объяснить начальнику ИСЧ, что он был несправедлив к вам! ...
"О, не беспокойтесь обо мне, — живо воскликнул фельдшер. — И не защищайте меня... Мне пришлось пережить гораздо более тяжкия муки без всякой вины, и я за них только благодарю Бога . . . Помните, св. Иоанн Златоуст говорил — "Слава Богу за все!" . . .
"Разве вы христианин?!" — удивленно спросил я его.
"Да, я православный еврей!", - радостно улыбаясь ответил Александр Яковлевич.
Я молча пожал ему руку и сказал: "Ну, до свидания, спасибо, завтра побеседуем, помолитесь за меня!"…
"Будьте спокойны! — уверенно заметил фельдшер. — Неотступно молитесь Ангелу Хранителю все время, пока будете на допросе... Храни вас Господь, доктор!" ...
Я ушел. По дороге я молился и Господу, Чистой Матери, и св. Николаю Чудотворцу, своему Ангелу-Хранителю, исполняя добрый совет А.Я.
Войдя в кабинет начальника И. С. Ч., я мысленно последний раз обратился с молитвой к Ангелу Хранителю: "Защити! Вразуми!" . . .
Начальник встретил меня молча и сурово. Пальцем показал на стул. Я сел.
"Расскажите, когда вы вчера делали обход больных и почему ваш помощник, этот жидюга-фельдшер, вышел на работу лишь к обеду?" . .
Мысленно, без слов, призвав помощь Ангела-Хранителя, я, стараясь быть спокойным, ровным тихим голосом, не спеша, обстоятельно разсказал все. Я рассказал, что по приказанию начальника Санитарной части, вчера я явился принять барак в 8 ч. утра. Узнав, что фельдшер, развернувший новый лазарет, принявший 500 человек больных и подготовивший к моему приходу все необходимое, — работал без перерыва целый день и всю ночь, — я послал его на несколько часов для отдыха, а сам занялся обходом больных. Обход мой длился с 8 ч. утра до 3 ч. ночи и последнюю группу больных, находящихся на чердаке, я действительно, осматривал лишь между 2 и 3 ч. ночи. Фельдшер же, после безпрерывной круглосуточной работы, поспав около 3-4 час., снова явился на работу вчера в 12 ч. дня и работает снова беспрерывно уже вторые сутки — до сего момента!. ..
"Чего же они, сволочи, жаловались! — перебил меня начальник. — Выявите этих мерзавцев! Я посажу их в карцер!" ... "Они не виноваты, — ответил я. — Они ведь не знали условий работы . . . Они правду сказали вам, что фельдшер пришел к ним (на чердак!) в 12 ч. дня, а врач делал обход (у них!) — в 2 ч. ночи!" .. .
—"Тэк-с" — почесав затылок и зевнув сказал начальник — "ну, идите!" . . .
Выйдя с допроса, я тотчас направился в лазарет-барак. Там я застал начальника снитарной части, врача, который, после отбытия срока заключения по уголовному делу (за аборт, окончившийся смертью), остался служить "вольнонаемным".
Начальник Санчасти кричал на фельдшера за какие то непорядки. "Что за безобразие являться так поздно на работу", — закричал он на меня. Я объяснил. Начальник санчасти ушел.
"За что он на вас рассердился?" — спросил я Александра Яковлевича. "За то, что здесь сильная вонь .. . я объяснил ему, что 90% больных имеют гниющие язвы . . . Тогда он закричал "молчать!", а тут пришли вы. "Идите спать" — сказал я, "приходите к 6 ч. вечера".
Работая до 10 ч. вечера, я поспел посмотреть всех наиболее тяжелых больных . . . Измученный до последней степени я написал начальнику Санчасти поздно вечером рапорт: "Ввиду совершенной невозможности, имея еще заведывание терапо-психиатрическим отделением на 40 коек, справиться с новой работой во вверенном мне цынготном бараке, прошу вашего разрешения фельдшера Я. (студента IV курса медиц. факультета) — назначить мне в помощь в качестве п. д. младшого ординатора и кроме того назначить еще не менее 2 фельдшеров .. ."
На следующий день моя просьба была удовлетворена. А еще через два дня прибыл новый этап заключенных (400 человек), среди которых оказалось и 4 фельдшера. Один врач и два фельдшера из новоприбывших были назначены мне в помощь в цынготный барак. 100 человек наиболее тяжелых цынготных больных я взял под свое наблюдение, другую сотню — поручил новому врачу, а третью сотню оставил Ал. Яковлевичу. Четыре фельдшера стали работать в 2 смены по 12 ч. в день. Работать стало легче.
Мне уже давно хотелось поближе познакомиться и побеседовать по душам с Александром Яковлевичем: но из-за крайней занятости и предельной усталости, это долгое время не удавалось.
Но, однажды, в праздник Рождества Пресвятой Богородицы, мне удалось, под видом инспекторской проверки одного дальнего фельдшерского пункта, устроит командировку себе и Александру Яковлевичу. Рано утром мы пошли с ним из Соловецкого Кремля по Савватиевской дороге и пройдя несколько километров зашли в сторону от этой дороги, в сосновый лес. Был чудесный, ясный, теплый осенний день, какие бывали в Соловках. Ярким расплавленным золотом горели в лучах солнца березы, огромными пятнами вкрапленные местами в сосновом лесу . . . Левитановский пейзаж навевал тихую грусть, растворенную в тихой духовной радости Богородичного праздника. Зайдя в глубь леса, мы сели с А. Я. на пеньки и я попросил его рассказать о себе. И вот он мне рассказал.
Сын торговца Петербургского Александровского рынка, он рано потерял родителей и самостоятельно стал пробиваться в жизни. Будучи студентом II Медицинского института, он познакомился и подружился с одним геологом, евреем-толстовцем, который увлек его своими разсказами о. Л. Н Толстом и учении толстовцах. На А. Я. произвели сильное впечатление не богословские сочинения Толстого, а его повести и разсказы—"где любовь там и Бог", "Чем люди живы" и др. Через год, будучи уже студентом IIIкурса, он познакомился с одним старым врачем, который лично знал Л. Н. Толстого. Этот врач, убежденный церковно-православный человек, разъяснил А.Я. сущность толстовской секты и открыл перед ним "необозримую сокровищницу Православной Церкви". Еще через год А. Я. крестился и стал православным христианином.
"После крещения, — разсказывал о себе А. Я., — я не мог равнодушно видеть религиозных евреев. Атеисты-евреи, каких теперь большинство, меня мало интересовали . . . Но верующие в Бога евреи мне стали казаться просто несчастными заблудившимися людьми, которых я морально обязан был приводить ко Христу. Я спрашивал каждого — почему он не христианин? Внимательно ли он читал Библию и знает ли Евангелие? Задумывался ли он над пророчествами? Какого же он ждет еще Мессию? Что он может сказать худого про Христа? Почему он не любит Христа? Почему не верит Ему — самой прекрасной личности во всей мировой истории? . . ."
Споры-проповеди новообращенного еврея стали известны, и А. Я. был арестован...
На допросах он стал проповедывать Христа следователю еврею атеисту. Тот пришел в бешенство и, после всяких издевательств, "упек" его на 3 г. в концлагерь на Севере России. На одной из командировок этого лагеря — рассказывал мне А. Я., — где я работал на очень тяжких общих работах на лесозаготовках, был необычный зверь-начальник. Утром и вечером, перед и после работы он выстраивал заключенных и приказывал петь "утреннюю" и "вечернюю"молитвы. По утрам — "Интернационал", а по вечерам — какую-то советскую песню, в которой были слова "Мы все как один умрем за власть советовъ!" Все пели. Но я не мог.. . Я молчал. Обходя строй, начальник заметил, что я молчу и начал меня бить лицу . Тогда я запел, громко, неожиданно для самого себя, глядя в небо: "Отче наш, иже еси на небесех!: Зверь-начальник осатанел от злобы и, повалив меня на землю, избил каблуками до бесчувствия" . . .
"Очнулся я в карцере, на лазаретной койке. . . Когда подправили — снова стали меня заставлять петь "молитвы". Я снова сначала молчал, а потом запел "Царю Небесный" . И чудо, чем меня больше били, тем радостнее мне становилось на душе . . Избивали сильно, но уже не до безчувствия. . .. А потом отправили меня на испытание в психиатрическое отделение. Врач-психиатр видно меня пожалел и держал на испытании целых два месяца, вплоть до окончания моего срока По освобождении из концлагеря я получил "вольную высылку в г. Вятку . . ."
—"Ну, а как же вы устроились в Вятке?" -— спросил я Ал. Яковлевича.
"Когда я приехал в Вятку, в совершенно незнакомый мне город, то прежде всего спросил, где находится церковь (тогда еще не все церкви были закрыты), а придя в церковь, спросил, нет ли здесь иконы преподобного Трифона Вятского и когда празднуется его память. Мне указали икону и сказали, что память святого празднуется на следующий день, 8-го октября. Сердце мое захлебнулось от радости, что преп. Трифон привел меня в свой град к празднику своего дня ... Меня научил мой отец духовный, везде и всегда, куда бы меня ни сослали, молиться патрону той местности, где я буду находиться.. . Вот почему в Вятке я тотчас же вспомнил о преп. Трифоне Вятском . . Упав на колени перед иконой преподобного, я сказал ему, что у меня никого нет знакомых в Вятке, кроме него, что мне не у кого больше просить помощи. Я просил устроить в Вятке жизнь и работу. После молитвы на сердце стало просто, легко и тихо-радостно -- верный признак, что молитва была услышана... Выйдя из церкви после Всенощной, я медленно пошел по главной улице, держа под мышкой свой маленький узелок с вещами... "Что, касатик, ты из больницы, видно, вышел?" — услышал я вдруг приветливый женский голос. Передо мною остановилась пожилая полная женщина, в белом чистом платочке на голове, скромно, чисто и опрятно одетая, глядя на меня ясными добрыми глазами. "Нет матушка", отвечал я, "не из больницы, а из тюрьмы, из концлагеря я только что освободился и вот выслали в Вятку" ...
--"Что-же, за какия преступления ты наказание то отбывал, за воровство, за грабеж, али за убийство?" — "Нет, за то, что в Бога верую и будучи евреем — христианство принял - отвечал я . . . Завязался разговор. .. Она пригласила меня зайти к ней . .. В комнате у нее было чисто прибрано, а весь угол над кроватью был увешен образами, перед которыми теплились три разноцветных лампадки. "Завтра Трифона Вятского память, защитника и покровителя нашего города", -— сказала женщина и указала на образок преподобного. Я упал перед ним на колени и заплакал от радостной благодарности .. . И вот я устроился жить у этой благочестивой вдовы. А через 2 дня и работу себе нашел — грузчиком" ... "Так прожил я, слава Богу, спокойно, с полгода", — помолчав с минуту, закончил свой рассказ Александр Яковлевич, "а весной снова был арестован и получил уже 10 лет и прибыл на зтот вот святой остров Соловецкий ... Теперь мне здесь помогают своими молитвами преподобные Зосима и Савватий, а когда на штрафном острове Айзере был, то — Елеазар Анзерский помогал…
Молча мы пошли с А. Я. дальше, вглубь леса вдруг, совершенно неожиданно натолкнулись на старенькую полуразрушенную каменную часовеньку с заколоченными досками оконцами и дверью . .. Доски были старые, ветхие и легко оторвались при небольшом усилии. Мы вошли в часовню и увидели на стене старый большой образ Смоленской Божией Матери. Краски на иконе растрескались и обсыпались и сохранился ясно только лик Владычицы, вернее даже только Ея благостныя очи ...
Александр Яковлевич вдруг упал на колени перед этой иконой, поднял обе руки вверх и громким полным голосом запел: Достойно есть яко воистину" .. . Он допел молитву до конца . .. У меня что-то перехватило горло и голосом я не мог петь, но душа моя пела и ликовала, глядя на две пары очей: благостных — Владычицы Богородицы и умиленных Александра Яковлевича.
Через месяц, после этой прогулки, А. Я. был арестован и увезен неизвестно куда . ..
Прошло почти 20 лет после этого события, а передо мной часто ясно, незабываемо ярко всплывает дивная картина молитвы православного еврея-исповедника перед очами иконы Божией Матери и слышится радостный голос, звучащий несокрушимой верой и пламенным глубоким желанием славословить "Честнейшую херувим!"
"ПРАВОСЛАВНАЯ РУСЬ", № 23, 1948 год
*****************************************************************************
Необычный православный священник
Статья посвящена жизни и обращению в христианство свящ. Александра Виноградского, настоятеля храма свт. Николая в Старом городе Иерусалима
Что заставило бывшего ортодоксального иудея, родители которого пережили Холокост, стать православным священником и служить иммигрантам-христианам в Израиле?
Нет, историю его родителей обычной не назовешь, если, конечно, история людей, переживших Холокост, вообще может быть обычной. Мать Абрахама бен Баруха пережила концентрационный лагерь Майданек в Польше, где погибли ее новорожденный сын и мать, а его отец остался в живых, будучи участником французского сопротивления. Бен Барух родился в 1949 году в семье советских граждан, живших во Франции.
В юношестве родители Бен Баруха много способствовали его учению, стремясь, чтобы он воспринял и их языки, и их философию: Талмуд, Тора, еврейская литература, сионизм, иврит, идиш, русский, украинский… и язык тех, кто совсем недавно убил до 300 человек его родных, – немецкий.
Проведшему детство в 50-е годы в нескольких западно- и восточноевропейских странах Бен Баруху не всегда было понятно, почему его родители так настаивали на этом. Ведь перенесшая страшную травму мать больше никогда ни слова не произнесла по-немецки и не ступала на немецкую землю, где ее семья жила когда-то до войны. Однако одно из самых ярких воспоминаний о матери, оставшихся у него с детства, – о том, как она упорно добивалась, чтобы в восьмилетнем возрасте он говорил по-немецки безупречно чисто и без акцента. Тогда его послали изучать язык в Австрию, в маленькую баварскую деревушку.
«Это очень в раввинистическом духе, – вспоминает он почти пять десятилетий спустя. – Она говорила: «Ты принадлежишь к другому поколению, твой долг – примириться с немцами. Это – дело вашего поколения».
Эти ее слова впоследствии подтолкнули его избрать совершенно необычный путь.
В возрасте 24 лет, после изучения еврейского философа Эммануэля Левинаса в Париже, сравнительного языкознания со специализацией на идише в Копенгагене и раввинистического учения в Антверпене, он шел по улице в Женеве и внезапно почувствовал импульс войти в церковь. Он зашел, как любой любопытствующий турист, и вышел без каких-либо особенных ощущений. Тем не менее, несколько месяцев спустя, уже в Париже, началось его обращение в христианство.
Хотя сегодня его решение ставит в тупик и иудеев и христиан, он говорит, что объяснить его не может никак, кроме как сказав, что это его судьба – и крест.
После обращения и изучения православия он со временем стал диаконом (или ведущим молитву в церкви) в 1987 году, а затем, в 1995, сделал следующий шаг ища возможности более тесного общения с людьми – стал священником.
Уже в этом качестве он не только общался с прихожанами православных церквей, но читал лекции и преподавал сравнительное богословие и лингвистику по всей Европе, пока в 1998 году его не пригласили служить в Патриархии иерусалимской греческой православной церкви. Более шести лет он служит православным христианам в Израиле, говорящим на славянских языках, из которых многие, как и он сам, имеют еврейские корни.
Сегодня ему 56, и когда смотришь, как он пьет кофе в иерусалимском кафе, то вся его личная и семейная история кажется скрытой под простым черным облачением до полу и круглой шапочкой-таблеткой греческой православной церкви. Хотя он по-прежнему отзывается на «Аврам», но принял и русское имя, данное ему вместе с саном, – отец Александр.
Он говорит, Израильтяне часто глазеют на него, как в зоопарке. При всем том, он не отказывался ни от своих корней, ни от своего народа. Христиане тоже не могут понять и часто смущаются от его приговорок на иврите и идише, цитат из Торы и Талмуда. При этом его не привлекает учение мессианских евреев или евреев за Иисуса.
До сегодняшнего дня он никогда публично не рассказывал о своем прошлом и о своем пути.
Вы – иудей?
Я, естественно, принимаю веру и учение христиан, хотя не могу сказать, что отказался от своего еврейского происхождения или иудейских корней. Многие евреи оставляют иудаизм и становятся обычными, нормальными христианами, отвергая свое прошлое, но я так не хочу, я хочу оставаться тем, кто я есть. Я еврей, потому что связал себя с судьбой еврейского народа, но только евреи могут засвидетельствовать, что я действительной принадлежу к ним. Я не увлекаюсь мечтаниями о том, что мы все – одно целое, как это делают некоторые христиане. Иудаизм и христианство – разные вещи. Это может восприниматься как противоречие, но так оно и есть, и здесь я не одинок. Есть много священников, евреев по происхождению, которые много помогали израильскому обществу.
Как Ваша семья отнеслась к Вашему обращению?
Об этом трудно говорить, но моя семья считала, что меня для них не существует, как если бы я умер. Но 20 лет назад, в последние дни своей жизни, моя мать приняла меня и позволила помогать ей. Я помог отцу поселиться в еврейском доме для престарелых и позднее похоронил их обоих по иудейскому обычаю. Многие люди, обратившись в христианство, стараются окрестить своих родителей, но я никогда не пытался повлиять на их веру.
Как на Ваше представление о призвании повлияло то, что Вы родились в семье, выжившей в Холокост?
Я всегда считал, что мы не «выжили», а преодолели, победили «шоах». Мне не нравится слово «выжившие» (survivors). Что бы ни произошло, мы выживем. Христиане меня считают прежде всего евреем, и в каком-то смысле, в частности потому, что я посвятил свою жизнь установлению взаимопонимания и примирению между иудеями и христианами, я мог бы легко избежать этих проблем, но я принимаю этот вызов сознательно, поскольку любой шаг в сторону примирения и прощения кажется мне важным.
Из всех существующих форм христианства почему Вы выбрали именно византийское или восточное православие?
Я выбрал православие, т. к. оно ближе всего к иудейской традиции, хотя обычно это стараются не замечать. Очень немногие христиане знакомы с иудаизмом, и очень немногие иудеи знают христианский мир. Хотя в Израиле сейчас все больше и больше выходит книг на иврите о восточно-византийских исторических связях Святой Земли. Некоторые уважаемые русские богословы (хотя и не всеми однозначно воспринимаемые), как, например, Владимир Соловьев, указывали на эту связь и на то, как важен иудаизм для православия.
Как Вы в себе примиряете противоречия между иудаизмом и христианством?
Не думаю, что это возможно. Понадобятся века, чтобы исправить то, что накопилось за века взаимной неприязни и невежества. Я не хочу сейчас говорить о конкретных различиях, потому что иногда это всего лишь личная точка зрения, или то, что вам сказал кто-то, и совсем не обязательно то, что есть на уровне закона в иудаизме или христианстве. Скажу только, что стараюсь примириться и уважать всякую живую душу, любого человека, живущего в этой стране.
Как Вас принимает иудейское общество в Израиле?
Однажды на площади Кикар-Цион (в Иерусалиме) израильские девушки раздавали какие-то подарки (уж не помню, что) и давали всем, кроме меня. Я их спросил, почему. Они ужасно удивились и стали спрашивать меня «Как это священник говорит на иврите? Вам здесь не одиноко? У вас исповедь бывает?»
Я им ответил: «ашамну, багадну, газалну» («мы виноваты, мы предавали, мы грабили» – словами из иудейской исповеди «видуи»). Они были в шоке и спросили, откуда я узнал эти слова. Я ответил: «Разве иудейский мир закрыт для других? Разве о нем никто не знает?» Они очень обрадовались и дали мне один из своих подарков.
Я говорю «шалом» всякому, с кем общаюсь. Нужно быть настоящим человеком («менш» на идише), быть открытым, улыбаться, говорить не боясь, и даже если меня отталкивают, я снова пытаюсь наладить общение.
Почему Вы приехали в Израиль?
Я всегда хотел жить в Израиле, с детства. Мои родители были сионистами.
Несколько родственников 120 лет назад выкупили земельный участок в Хайфе, можно сказать, спонсировали страну. Многие годы я изучал лингвистику и богословие и много ездил по Европе как преподаватель. В это время была большая алия (эмиграция) из-за «закона о возвращении». Для многих это создавало огромные проблемы национального самосознания, особенно для тех, кто приезжал из бывшего Советского Союза из «смешанных» семей, т. е. детей смешанных браков иудеев и христиан или евреев, выросших в христианской среде.
В коммунистических странах люди всегда жили в страхе, постоянно спрашивая себя, возводить ли вокруг себя стену или открыться для большего понимания. Здесь они теперь не знают, где они находятся, где свое, а где чужое, и мне хочется помочь им открыться для понимания, а не отвержения и ненависти.
В 1998 г. в Греческой Православной Патриархии, решая, как поступить с православными христианами-славянами с еврейскими корнями, узнали о том, что есть такой православный священник из евреев, говорящий на славянских языках. Покойный патриарх Диодор получил рекомендательное письмо от православной церкви в Европе, где было написано, что я знаю и Израиль, и Православие, что читал курсы об иудейских корнях православных церквей, особенно в отношении происхождения богослужения и молитв. И патриарх и Священный Синод пригласили меня сюда.
Я мог бы приехать и по «закону о возвращении», но я никогда ничего не просил у государства.
Прежде всего, я приехал сюда ради примирения иудеев и христиан, а также потому, что хотел духовно окормлять православных верных, которые приехали сюда после падения коммунистического режима в бывшем Советском Союзе и других восточноевропейских странах. Я хотел помочь им жить в соответствии со своей духовной традицией и помочь Израилю принять и интегрировать этих людей в свое общество, с уважением относясь к их духовным и культурным корням.
В Греческой Православной Церкви в Израиле в основном греческое священство и арабская паства. Какой подход вы используете в богослужениях для израильтян-иммигрантов из бывшего Советского Союза, для которых и греческое, и арабское общество и культура чужды?
Я веду Литургию на 80 процентов на иврите. Для меня это решение имеет и нравственную, и духовную подоплеку; от политики я стараюсь держаться в стороне. В моем храме в Старом Городе – Церкви Св. Николая – я молюсь сначала на иврите, потом на современном русском, украинском, немного на румынском, арабском и церковнославянском. Я стараюсь подстраиваться под духовное понимание присутствующих.
Вокруг живут в основном арабы, но я служу на иврите, потому что наша задача помочь инкультурации наших прихожан в израильское общество, чтобы они могли полноценно жить в нем, а не просто быть русскими или бывшими советскими людьми в Израиле. Я также объясняю им культурный контекст. Когда мы читаем Евангелие, я часто провожу сравнения с параллельным недельным циклом чтений из Торы и объясняю, что «это та этическая и культурная среда, в которой вы живете». Я все время объясняю и сравниваю.
Я не хочу служить только на одном каком-то языке, потому что Бог, я думаю, принимает любой языке. В Талмуде (Сота 7:1) есть в точности та же фраза, что и в Евангелии, в Книге Откровения, что Бог собрал людей «из всех племен и колен, и народов и языков».
Гораздо интереснее и труднее объяснять значение Писания сегодня, для современного человека. Многие семьи здесь смешанные, разного происхождения, где только один из супругов или родственников еврей. Задача связать иудейский образ жизни, который вокруг нас, с христианской традицией, которая здесь зародилась. Гораздо лучше видеть общее, чем систематически выстраивать стены и разделять группы людей.
С какими проблемами сталкиваются иммигранты-славяне, выросшие в христианской среде, но имеющие еврейские корни? Как вы им помогаете, что советуете?
У меня есть церковь, но меня больше заботит, чтобы у приезжающих сюда и их детей была возможность стать нормальными израильскими гражданами, оставаясь при этом самими собой.
Они в замешательстве, их разрывают изнутри вопросы о том, кто они, им нужно обрести мир. Я стараюсь помочь им не пытаться отказаться от себя или своей семьи. Они не знают, как себя вести, на ком жениться или за кого выходить замуж, идти ли армию.
Я рассказываю им о христианском и иудейском отношении к жизни, говорю им об израильских законах, ведь они не подозревают, что в этой стране законы, защищающие права человека, очень сильны. Очень многим русским или, скажем, эфиопам, трудно понять, что у них есть права и обязанности и что с этим надо жить.
Если люди говорят, что не хотят служить в армии, я у них спрашиваю: кто вас привез в Израиль? Для чего вы здесь? Можете ли вы этот опыт служения в армии обратить на благо, прежде всего для себя? Я у них спрашиваю: «Это ваша страна? Кто будет служить в полиции или в армии в субботу?» Я им говорю: «Найдите способ найти свое место в этой новой жизни в вашей новой стране».
Если живешь в этой стране, надо как-то соотносить себя с местными традициями.
Более того, христиане знают, что их долг – молиться и уважать власти и наследие той страны, в которой они живут, ведь об этом говорит Евангелие.
Как Греческая Православная Патриархия относится к вашим методам и убеждениям?
Есть люди, которые не понимают меня и не верят мне, есть те, кто не уверен, что мне надо оставаться здесь. Но официально Греческая Православная Патриархия меня поддерживает: они меня сюда привели, они же дали мне храм. Они видят, что есть нужда, они официально поставили меня во главе славянской израильской общины в рамках Греческого Православного Патриархата.
У нашего патриарха Иринея есть приговорка, которая здесь очень подходит: «Сига сига, швая швая, леат леат, но потихонечку» - то есть «не торопясь» по-гречески, по-арабски, на иврите и по-русски.
Каково отношение греческой православной церкви к иудаизму?
У всех православных церквей сейчас большие проблемы с признанием ценности современной иудейской традиции и ее связи с христианской традицией. Причина проста: взаимное невежество или, лучше сказать, отчуждение. Между иудеями и христианами в Израиле стена отчуждения огромна, и, как всегда, это особенно чувствуется в Святой Земле, где от политики никуда не уйдешь. Я пытаюсь, хотя это и очень непросто, пробить брешь в этой взаимной и ежедневно возводимой стене непонимания и незнания.
Церкви здесь исторически всегда были связаны с арабами, так что они многое знают и принимают из мусульманского мира, как например литургический язык Корана. Что же касается евреев и иудаизма, есть какое-то неизменное невежество. Я стараюсь помочь установить хоть какую-то связь, ведь контекст Евангелия весь целиком укоренен в иудейской традиции первого века.
Есть некоторые точки пересечения, которые должны помочь установить какие-то положительные связи. Например, и иврит, и греческий – древние языки, которыми пользуются и в наше время. То, как они приспосабливаются к современному миру, как выбирают слова для того, чтобы называть новые вещи и идеи, очень похоже. Вера часто связана с такими «священными языками». Тот факт, что они в современном мире используются в разговорной речи, может помочь навести мостки между простым, народным и «священным» в языке.
Наряду с другими писаниями в греческой православной церкви, как и в других православных христианских церквях, читают Танах, т. е. официальный греческий перевод семидесяти еврейских старцев из Александрии или Септуагинту. Таким образом признается полноценность еврейского текста и традиционного понимания Танаха. Кроме того, и этот знаменитый перевод, да и язык Нового Завета полны семитизмов точно так же, как Талмуд полон греческих слов.
Как иудеи и христиане Израиля воспринимают ваше отношение к примирению?
Существует взаимное невежество, что-то вроде слепоты, которая может быть очень агрессивной, и с той, и с другой стороны. Например, если я говорю, что «Шма Исраэль» трижды в Евангелиях произносится Иисусом, большинство иудеев говорят, что не верят, что в Евангелии могут быть такие священные иудейские слова. Большинство же христиан говорят, что это не относится к евреям или иудаизму и что это надо толковать как святые отцы. Задача – найти тот узкий путь, который даст произойти встрече для тех, кто приехал сюда, особенно из коммунистических стран, многие из смешанных семей и культур. В коммунистических странах говорить правду не принято, если вообще что-либо говорить.
Большая «алия» из бывшего Советского Союза привела сюда множество христиан из стран, где восточное христианство и иудаизм существовали в очень похожей духовной обстановке, и когда появится возможность изучать и сравнивать, скажем, Любавича и Бреслова или разные церковные традиции, то можно будет многое понять, т. к. это влияет на многих наших прихожан и их понимание здешней культуры. И таким образом как-то позволяет открыть врата примирения.
Почему ваше понимание своего долга в отношении примирения сделало вас христианским священником, а не раввином или активным деятелем иудаизма?
Я действительно разделяю христианский символ веры, хотя сам никогда не объясняю его. С другой стороны, иудеям и христианам нужны такие «живые мосты», которые можно было бы противопоставить тому, что раньше было разрушено ненавистью или взаимными подозрениями.
Я выбрал путь христианина, который предполагает сознательное принятие риска быть отверженным и иудеями, и христианами.
Равви Лео Бек, главный раввин Германии, тоже переживший концентрационные лагеря, однажды написал, что «обращения (из иудаизма) редко являли дух смелой жертвы».
Мой путь включает и жертву. Все, что я сейчас делаю, это не то, как я бы распорядился собой, но это прямой результат следования духовному призванию. Это уже за пределами моей воли.
********************************************************************************
Вход
Регистрация
Библиотека
Правила
FAQ
Поиск
.
)?