|
Хм. Попробую ответить одним постом всем.
Я не берусь оправдывать автора статьи. Мне показалось его объяснение близким мне по духу. И вот по каким соображениям. По себе обнаруживаю даже, что не могу иной раз объяснить, что такое личность. Т.е. не могу дать определение, не могу выделить атрибутивные свойства. Описывая того или иного человека, можно дать психологический его портрет, но это достаточно опосредованно связано с личностью. При этом я сейчас постараюсь дистанцироваться от психонавтики (в этом деле профи на форуме Ди и Экстремал), собственно измерение личности лежит в плоскости иной. Хотел бы написать нравственной, и тут слово неудачное.
Я к чему. Я не могу даже себя идентифицировать как личность. Т.е. выделить ее границы, как-то обозначить, отделить от неличности. Сказать, что вспыльчив – это черты из атрибутивного аппарата или нет? Или сказать – ленив? Скромен? И т.д. Ведь Писание учит облекаться в нового человека. А что это значит: неуж ели смену личности? Неужели вчерашний буян, а сегодняшний скромняга пережил смерть одной личности и рождение второй? А если меня спросят о другом человеке вопросом: кто он таков? Кажется, что иной раз отвечу так же, как ответил Сива, бывший слуга царя Саула на вопрос Давида: есть ли еще кто из дома Саулова? Если помните, при попытке охарактеризовать Мемфивосфея он упомянул только «хромой ногами».
Не берусь обобщать. Попробую высказать соображения о себе. По мере наблюдения за собой все больше обнаруживаю признаки диссипатии (диссоциации) нравственной, т.е. разложения, отсутствие цельности личностной. А потому все окружаемое сознательно или несознательно прикладываю к себе в виде изразцов. Т.е. свою эфемерную личностную массу, достаточно растворенную пытаюсь обрезать, пытаюсь отсечь, погрузить в определяемый объем. А потому и возникает потребность в образцах. Конечно, слово в пост-СИ-шном сленге слегка жупельством попахивает. Но уж чего поделать.
Ощущение собственной нецельности, разложенности, расслоения меня не устраивает. Наверное, это и есть то, что называется грехом. Обретение цельности – цель, а доброделание – средство. Хотя раньше мне казалось, что доброделание – это цель. Сотериологический подход требует от доброделания ответственности. Таким примером проиллюстрирую: там, где я нынче снимаю жилье, есть соседка, слепая бабушка (вот я как Сива себя и проявил), она живет со взрослой дочкой, с которой мало общается. Конечно, такое существование тягостно, она немного выпивает. Не знаю сколько, но раз в 2 недели она просит нас купить ей 2 бутылки-1,5-литровки пива. Она слегка хитровата, но я-таки продлил срок с двух недель до месяца. И мучаюсь не тем, что выполняю ей это просьбу, а иным. Раньше тяготился вопросами: мол, помогаю бабушке спиться. А сейчас страдаю от того, что не делаю ничего, чтобы как-то взять на себя ее тягостное существование. Вот собственно и вся тривиальность. И все приключение с добротой. С маленькими мелочами.
Часто то, что я называю добром, является на деле просто меньшим злом. Т.е. по существу, получается, занимаешься ограничением большего зла меньшим злом. А уверен ли я, что именно так? Что меньшим большее, а не наоборот. В игре нет вопросов. Там есть варианты.
И взять искренность, непосредственность. Что это такое? Для меня это и есть недосягаемое состояние согласия всего в человеке. Сказать о ком-то, что он искренен - это признать, что он смог добиться согласия только некоторых частей себя. Например, слова и дела. Или воли и чувства. Но добиться согласия всего в человеке ведь невозможно. Поэтому и говорим мы, как правило, об определенной мере искренности.
ps. Человек-паук – очевидное плюшевое добро. А потому не опасное. Жевательное. А вот иной раз есть скрытая угроза: добро подменять идеей добра. Как со свободой: свободу подменить идеей свободы. Идея свободы, если этой идее покориться, позволить ей пленить себя, может выветрить свободу. И вот с идеей добра то же самое. По мне, даже прощать – это недостигаемое мной добро. Вроде могу сказать, что простил кого-то от души. А при случае обнаруживается, что непрощение просто спряталось в недоступные мне темные уголки души. А чтобы посветить туда каким фонарем сердечной напряженной мысли, ох сколько труда приложить надобно.
|