|
Нет, это не из сферы психоанализа. Не попытка публично рассказать о своих страхах с целью борьбы с ними. Не попытка из сферы личного бессознательного выудить некоторые архетипы, как этим занимался Карл Густав Юнг. Слишком я дилетантски изучал теорию архетипа, чтобы вот так осмеливаться ее использовать. Не помогло мне в этом деле знакомство с трудами своего земляка Льва Семеновича Выготского – того самого, кто предложил помимо аналитической теории архетипа, культурно-историческую. Это все не то.
И речь не о том, что по мере моего жития-бытия вызывает у меня чувство тревоги. Это самое чувство тревоги время от времени меня охватывает, но по таким банальным вещам, что, думается, нет необходимости об этом писать, говорить, и думать, пожалуй, об этом не стоит.
Я о других страхах. Даже не могу понять, из какой области это. Это не фобии, не преследующие меня паники, не опасения, не знаю что это. Но это есть, и я почему-то решил это обнажить.
Это началось в детстве. Меня рвало от мысли, что однажды мое сознание отключится. Реально рвало. Стоило даже на мгновение задуматься об этом, как меня начинало тошнить. Потом рвотный механизм ушел, не без участия тех религиозных доктрин, что как-то пытались компенсировать танатофобию (страх смерти).
Но послевкусие детского страха осталось в виде того, что я называю фениксофобией (синдром Феникса – синдром потери памяти, все чаще встречаемый у людей, когда они в здравом уме теряют из памяти сведения о родных и т.п., но сохраняя при этом профессиональные навыки и прочее).
Теперь попытаюсь объяснить, что же я боюсь.
Я боюсь не чувствовать там, где должен что-то чувствовать. (Чувствуй, падла, чувствуй. Е.Гришковец)
Я смотрю свои детские и юношеские фото и ничего не чувствую, хоть убей, я не могу вспомнить ни чувств радости от Первого Мая, от НГ, ДР, ничего не чувствую. Я напрягаюсь, пытаюсь хоть лоскутки надыбать, и не обнаруживаю даже мельчайшего намека на след в моей памяти.
Поверите-нет, есть пару вещей, которые я помню, но очень боюсь их не сберечь. Боюсь, что и они улетучатся. Исчезнут, испарятся. Например, я помню, что когда мне доводилось выходить на улицу со своим дедушкой, тот мог встретить своего знакомого на улице и часами (или мне это только казалось таким длительным) разговаривать на идише. Я ни черта не понимал, меня злило, что так долго. Но почему-то детский ум отнес это в сферу святого, очень ценного. Я долго берег журналы Советиш Геймланд - национальный советский обозреватель на идише, берег идишскую прозу. Пока, конечно, не стал СИ. Тогда это все оказалось в сарае невостребованным. Я сейчас не в упрек СИ. Я сам ответственен за свою память, сам отвечаю, кому позволить в нее вторгаться, а кому – нет.
Я боюсь забыть всех, кого потерял, кто мне был дорог. Боюсь, что память опустеет в тех местах, где хранятся их лица, обрывки их разговоров.
Я хлопаю по спине во время обычных объятий своего двоюродного дядю и боюсь не чувствовать к нему того, что должен чувствовать. Чего-то родного, что ли. Блин, пытаюсь это передать сейчас, но понимаю, как это непередаваемо.
Помнится, когда я только стал крещеным СИ, обожал читать Ежегодники, но когда я читал, было стойкое ощущение, что атмосфера Ежегодника не идет в унисон с моим мироощущением. Не миропониманием, не мировосприятием, а мироощущением. Потом, спустя годы, имея некоторый пионерский стаж, я буду читать Ежегодник как родной.
Сейчас мне не жалко потерять эти воспоминания, другие – очень жалко, очень боюсь, а эти – нет. Единственное, что боюсь потерять из своей СИ-памяти – это люди. Были те, кого я в некотором смысле потерял и кто мне был также был.
Я боюсь забыть уроки своего учителя по русскому языку и литературе. Никто другой так не раскрыл мир человеческих отношений, как он. Мир сложный, непонятный, мир, где есть место для собственной подлости и место, куда можно убежать от осознания ее - этой самой подлости. Я очень сильно ощущаю, что изо дня в день испаряются и эти ощущения.
Я боюсь все это забыть. Боюсь, что забыв это, я буду уже не тем. Не тем Димой, что был тогда, когда все это помнил и знал.
И еще о страхах.
Я боюсь собственной экзистенции, боюсь, что, окажись я в состоянии один-на-один с самим собой, я испугаюсь этого самого состояния, струшу. Боюсь собственного себя, вернее собственной онтологии (как у Жванецкого: одиночество – это когда всю ночь разговариваешь сам с собой и тебя никто не понимает).
Боюсь, что пройдут годы, я буду сидеть зимним вечером, гладить кошку и думать о том, что нифига не сделал в этой жизни... Боюсь, что эти мои страхи страхами и останутся.
|
Вход
Регистрация
Библиотека
Правила
FAQ
Поиск
. Как говаривал Екклесиаст : "не будьте шибко мудрыми , но будьте мудрыми в меру " .
)