неинтересно с вами ... неинтересные вы

Конечно есть это можно посмотреть на примере СИ, посмотрите они единственные объединили людей всех национальностей, рас, племен и языков, и они живут в мире и любви, и среди них нет ненависти к другим людям, нет расовой дискриминации! Вот это я считаю настоящее чудо от Бога!

<p><hr><B><P ALIGN="CENTER"><A NAME="_Toc502974563">ВЗБРАННОЙ ВОЕВОДЕ ПОБЕДИТЕЛЬНАЯ...</A></A>
</B><P>Задержалась я у подруги. Заговорились. Взглянула на часы, одиннадцать вечера. Быстро простилась – и на станцию. Идти не далеко, сперва дачными улицами и только у станции минут семь леском. Луна на ущербе, темно, от провожатых отказалась и побежала. Молодые мы все смелые. Иду и думаю: мама сердиться будет, что поздно пришла, а завтра вставать рано к ранней обедне, а потом дел невпроворот. Иду быстро, улицы прошла и вбежала в лесок. Темно, мрачно и, конечно, страшно, но ничего, тропка широкая, не раз хоженная. Вошла и чувствую: домашним духом тянет, а людей – никого. Бегу, и вдруг меня кто-то сзади схватил за руки и на голову что-то накинул. Вырываюсь, крикнуть хочу, но мне рукой через тряпку рот зажали. Борюсь, вырываюсь, пытаюсь ногами ударить напавших, но от сильного удара по голове на какие-то мгновения затихла. Оттащили с тропинки в сторону, с головы материю сняли, потом я поняла, что это был пиджак, но рот тряпкой зажимают еще. Мужской голос сказал: “Пикнешь – зарежем!” – и нож перед глазами появился. “Ложись, дура, будешь тихо себя вести, не убьем”, – смотрю на человека, один низкий, другой высокий, и от обоих вином пахнет. “Ложись!” – рот разжали и толкают на землю, а я шепотом говорю им: “Отпустите, пощадите!” –и рванулась, высокий приставил нож к груди и колет. Поняла, что ничто меня не спасет. Высокий парень сказал второму: “Пойди шагов за 30 к тропке. Справлюсь с ней, тебя крикну”, – невысокий ушел.
<P>Я стою и отчетливо понимаю, что нет мне сейчас спасения, никто помочь не может. Что делать? Как защититься? И вся мысль ушла к Богу: “Помоги, Господи!” Молитв вдруг никаких не помню, и откуда-то внезапно возникла только одна, к Богородице, и я поняла: одна Матерь Божия может меня спасти, и стала в исступлении читать: “Взбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Ти раби Твои, Богородице, но яко имущая державу непобедимую, от всяких нас бед свободи, да зовем Ти: радуйся, Невесто Неневестная”, – а в это время высокий повалил меня и стал рвать одежду. Сорвал, наклонился надо мной, нож в руке держит. Я это отчетливо вижу и в то же время исступленно молюсь Богородице, повторяя одну и ту же молитву и, вероятно, молилась вслух. Наклонился высокий и вдруг спросил меня: “Ты что там бормочешь?” – а я все Молюсь и в этот момент услышала свой голос, а парень опять сказал: “Спрашиваю, чего?” – и тут же выпрямился и стал смотреть куда-то поверх меня. Посмотрел внимательно, взглянул на меня и со злобой ударил в бок ногой, поднял с земли и сказал: “Пойдем отсюда”, – и, держа нож в руке и сорванное с меня белье, повел куда-то в сторону. Дошли, бросил меня на землю, опять наклонился надо мною, а я молюсь и молюсь.
<P>Стоит около меня и опять поверх вглядывается, а я все время призываю Божию Матерь и в то же время чувствую, что ничего почему-то не боюсь. Парень стоит и смотрит куда-то в лес, потом взглянул на меня и сказал: “Чего ей здесь, в лесу, ночью надо?” Поднял меня, отбросил нож и повел в лес. Идет молча, я молюсь вполголоса и ничему не удивляюсь и ничего уже не боюсь, помню только, что Божия Матерь со мною. Конечно, мысль дерзновенная, но я тогда так думала.
<P>Шли недолго. Вижу – мелькают между деревьями огни станции. Не выходя из леса, парень сказал мне: “На! Оденься! – и бросил мои вещи. – Я отвернусь”. Отвернулся, я оделась. Пошли, взял он билет до Москвы, подвел к бачку с питьевой водой и платком вытер мне лицо. Кровь у меня от удара была на голове.
<P>Сели в поезд, вагоны пустые, поздно, мы только вдвоем в вагоне. Сели, молчим, а я все время молюсь про себя, беспрерывно повторяя: “Взбранной Воеводе победительная...”
<P>Доехали, вышли из поезда, он спросил: “Где живешь?” Я ответила. Доехали трамваем, на задней площадке, до Смоленской площади, а потом пошли в Неопалимовский переулок ко мне домой. Я молюсь, он идет молча, только на меня изредка взглядывает.
<P>Дошли до дома, поднялись по лестнице, я ключ достала и опять на меня страх напал. А зачем он здесь? Дверь не открываю, стою. Посмотрел парень на меня и стал спускаться по лестнице. Открыла я дверь, бросилась в комнату и перед иконой Божией Матери Владимирской упала на колени. Благодарю Ее, плачу. Сестра проснулась и спрашивает: “Что с тобой?” – молюсь и не отвечаю, молюсь.
<P>Часа через два пошла, лицо вымыла, привела себя в порядок и до утра молилась, благодаря Матерь Божию, а утром побежала в церковь к ранней обедне и все о. Александру рассказала. Выслушал он меня и сказал: “Великую милость оказали Вам Господь и Матерь Божия. Благодарить их надо, а злодея покарает”.
<P>Прошел год. Сижу я дома и занимаюсь. Окна открыты, жарко, душно. В квартире мама да я. Звонок, мама кому-то открывает и говорит: “Проходите. Дома!” – и мне из коридора кричит: “Мария, к тебе”. Подумала я: “Вот некстати, – но крикнула: –Входите!” Встала, решила, что кто-нибудь из товарищей-студентов. Дверь открылась, и я замерла. Он, тот парень из леса. Спросили бы меня минуту тому назад – какой он, я не смогла бы сказать, а тут мгновенно узнала.
<P>Стою словно одеревенела, а он вошел, почему-то осмотрел комнату и, не обращая на меня внимания, рванулся в угол, где у меня висела цветная литография с иконы Владимирской Божией Матери. Иконы мы с мамой держали в маленьком шкафчике, а Владимирскую повесили под видом картины на стене.
<P>Подошел, посмотрел и сказал: “Она”, – постоял некоторое время и подошел ко мне. “Не бойтесь меня, я пришел попросить у Вас прощения. Простите меня, виноват я перед Вами страшно. Простите!” А я стою, окаменевшая, растерянная, а он подошел ко мне близко, близко и еще раз сказал: “Простите меня!” – повернулся и вышел. Эта встреча произвела на меня страшно тяжелое впечатление. Зачем приходил? Что хотел этот бандит? В голову пришла мысль: надо бы милицию позвать, задержать его, но вместо этого открыла шкафчик с иконами и стала молиться.
<P>В голове все время неотвязчиво стояла мысль, почему, взглянув на икону Владимирскую, сказал: “Она”.
<P>Потом все раздумывала. Почему его тогда не разглядела, почему такой бандит прощения просил, зачем это ему нужно? И совсем он не высокий, и глаза его смотрят пытливо и пристально, не по-бандитски.
<P>...Началась война, был 43-й год. Голодали мы ужасно. Я работала в госпитале сестрой и пыталась учиться в медицинском институте, сестра болела, но училась в седьмом классе, а мама еле-еле ходила от слабости.
<P>Жизнь была тяжелой, но я все-таки успевала иногда забегать в церковь. Прошли бои под Москвой, на Кавказе, под Сталинградом, начиналась весна 43-го года. Дежурила я эти дни два дня подряд. Пришла усталая, есть нечего, сестра лежит, мама тоже. Ослабли обе.
<P>Разделась, разжигаю печку, руки трясутся, болят. Пытаюсь молиться, читаю акафист Божией Матери по памяти. Слышу, стучат в дверь, открываю, стоит лейтенант с палкой и большим вещевым мешком: “Я к Вам!”
<P>Спрашиваю: “Кто Вы?” Он не отвечает и втаскивает в комнату мешок, потом говорит: “Тот я! Андрей!” – и тогда я мгновенно узнаю его. Мама приподнимается и смотрит на него.
<P>Андрей развязывает мешок, неуклюже отставляет ногу, садится на стул без приглашения и начинает вынимать что-то из мешка.
<P>На столе появляются банки с тушенкой, сгущенным молоком, сало, сахар и еще, и еще что-то. Вынув, завязывает мешок и говорит: “Ранен я был тяжело, три месяца с лишним по госпиталям валялся, думал, не выживу, сейчас в клиниках ногу долечивают. Лежал, Вас вспоминал и Матери Божией молился, как Вы тогда. Говорили врачи, что умру, безнадежен. Выжил, живу, а эти продукты братень мне притащил от радости, что в госпитале разыскал, он тут под Москвой в председателях колхоза ходит. Наменял – и ко мне”.
<P>Встал, подошел к шкафчику с иконами, открыт он был, перекрестился несколько раз, приложился к иконам, подошел ко мне и опять, как прошлый раз, сказал: “Простите меня Бога ради. Прошу. Гнетет меня прошлое беспрерывно. Тяжело мне”, – а я посмотрела на его продукты, на него самого, стоящего с палкой около стола и закричала: “Возьмите, возьмите все сейчас же. Убирайтесь вон!” – и расплакалась. Стою, реву, мама лежит, ничего понять не может, сестра из-под одеяла голову высунула. Андрей посмотрел на меня и сказал: “Нет, не возьму”, – подошел к печке, разжег ее, положил полешки, постоял минут пять около нее, поклонился и вышел, а я все время навзрыд плакала.
<P>Мама спрашивает: “Маша, что с тобой и кто этот человек?” Я ей тогда все рассказала. Выслушала она меня и сказала: “Не знаю, Маша, почему ты тогда спаслась, но что бы ни было, хороший и очень хороший Андрей. Молись за него”.
<P>Спас нашу семью в 1943 году Андрей своей помощью. Недели две его не было, а потом к маме приходил раз пять без меня и каждый раз приносил бездну всякого, всякого и часами с мамой разговаривал.
<P>Шестой раз пришел вечером, я была дома. Пришел, поздоровался, подошел ко мне и опять сказал: “Простите Вы меня!”. Разговорилась я с ним. Много о себе рассказывал. Рассказал, как увидел меня в лесу и почему напали тогда, все рассказал. Рассказал, как наклонился надо мною и услышал, что я что-то шепчу, удивился, не понял и вдруг увидел стоящую рядом Женщину, и Она остановила его повелительным жестом, и когда он меня второй раз на землю бросил, то опять эта Женщина властно рукой Своей заслонила меня, и стало ему страшно. Решил отпустить меня, довел до станции, увидел, что я не в себе, и повез в Москву. “Мучила меня совесть за Вас постоянно, не давала покоя, понял, что все неспроста было. Много думал о той Женщине. Кто, что Она? Почему меня остановила? Решил пойти к Вам, попросить прощения, расспросить о Ней. Не мог больше мучиться. Пришел к Вам, трудно было, стыдно было идти, страшно, но пришел. Вошел к Вам и увидел на стене образ Матери Божией Владимирской и сразу понял, кто была эта Женщина. Ушел от Вас и стал узнавать все, что можно было узнать о Божией Матери. Все, все узнал, что мог. Верующим стал и понял, что великое и страшное было мне явление, и я совершил тяжелое прегрешение. Очень сильно повлияло на меня происшедшее, и ощутил я глубокую перед Вами вину. Вину, которую нет возможности искупить”.
<P>Много Андрей мне рассказывал о себе.
<P>Мама моя была человеком исключительной души и веры и еще до прихода Андрея последний раз говорила мне: “Мария! Матерь Божия явила этому человеку великое чудо, не тебе, а ему. Для тебя это был страх и ужас, и ты не знала, почему Господь отвел от тебя насилие. Ты верила, что тебя спасла молитва, а его сама Матерь Господа остановила. Поверь мне, плохому человеку такого явления не было бы. Матерь Божия никогда не оставит Андрея, и ты должна простить его”. Андрей маме тоже все рассказал.
<P>Сестра моя Катерина была от Андрея без ума, а у меня до самой последней встречи с ним к нему жило чувство брезгливости и даже ненависти, и продукты, которые он приносил, я старалась не есть... Когда же разговорилась с ним, то поняла многое, взглянула на него по-другому и успокоилась. Подошла я тогда к Андрею и сказала: “Андрей! Вы изменились, другим стали. Простите меня, что долго не могла я победить в себе чувства ненависти к Вам”, – и подала ему руку.
<P>Прощаться стал – уезжал в батальон выздоравливающих, а после на фронт должны были отправить.
<P>Мама сняла со своей крестовой цепочки маленький образок Божией Матери с надписью: “Спаси и сохрани”, благословила им Андрея, перекрестила и по русскому обычаю трижды расцеловала. Расстегнул он ворот гимнастерки, снял ее, и мама куда-то зашила ему образок. Катька, прощаясь, порывисто обняла Андрея и поцеловала в щеку. Подошел он ко мне, низко поклонился и, как всегда, сказал: “Простите меня Бога ради и ради Матери Божией, молитесь обо мне”, – подошел к иконе Владимирской Божией Матери, приложился к ней несколько раз, поклонился всем нам и, не оборачиваясь, вышел.
<P>Хлопнула дверь, мама и Катя заплакали, а я потушила в комнате свет, подняла светомаскировочную штору и вижу в лунном свете, как он вышел из дома, обернулся на наши окна, перекрестился несколько раз и пошел.
<P>Больше никогда его не видела, только в 1952 г., была я уже замужем, получила письмо от него на старый адрес<I>,</I> мама мне письмо передала. Письмо было коротким, без обратного адреса, но по почтовому штемпелю увидела, что оно послано из-под Саратова.
<P>“Спасибо, спасибо Вам всем. Знаю, страшен я был для Вас, но Вы не отбросили меня, а в одну из самых тяжелых минут поддержали прощением своим. Только Матерь Божия была Вам и мне помощницей и Покровительницей. Ей и только Ей обязаны Вы жизнью, а я еще больше – верой, дающей две жизни – человеческую и духовную. Она дала веру и спасла меня на военных дорогах. Спаси и сохрани Вас Матерь Божия. Наконец-то я живу христианином. Андрей”.
<P>Это последнее, что мы узнали о нем. Я рассказала о. Арсению об Андрее, и он сказал: “Великая милость была дана этому человеку, и он оправдал ее. Хранил его Господь для больших и хороших дел” .

ГЛАВА из книги "О. АРСЕНИЙ"

НА КРЫШЕ

Жизнь постоянно бывала трудной, полной самых непредвиденных опасностей и страхов, беспрестанно грозящих нам духовной или физической гибелью, но Господь и Матерь Божия всегда были милостивы к нам и в грозную минуту опасности не оставляли. Если я отдалялась от Господа, то Он посылал мне человека, который помогал выйти на верный путь и избавлял от ошибок и заблуждений, а если в страшную минуту губительной опасности обращалась к Богу, то помогал. Сколько раз в жизни убеждалась я, что молитва, искренняя молитва являлась для всех спасением, а молитва к Матери Божией всегда была самой спасительной и безотказно избавляющей от бед духовных и физических.

Расскажу я вам о силе молитвы отца духовного и о том, как повлияла на нас, участников описываемых здесь событий.

Голод был тогда в Москве. Выдавали на человека по осьмушке хлеба с мякиной. Ничего нет: ни картошки, ни крупы, ни капусты, а уж о мясе забывать стали. Деньги не имели цены, крестьяне меняли продукты только на вещи, и при этом обмен носил откровенно грабительский характер. Нас, “городских”, в деревнях встречали враждебно, и буквально приходилось упрашивать, чтобы обменяли хлеб или картошку на шубу или золотую цепочку. Голодно, холодно и в страхе жили мы тогда.

Саша, Катя и я пришли к отцу нашему духовному Михаилу проситься в поездку за хлебом. Многие уезжают с вещами и привозят хлеб, почему же и нам не съездить. Отец Михаил выслушал нас, неодобрительно покачал головой, подошел к иконе Божией Матери и долго, долго молился, потом повернулся к нам и сказал: “Вручаю вас Заступнице нашей Матери Божией. Возьмите каждая по образку Владимирской и молитесь ей непрестанно всю дорогу. Она и святой Георгий только и помогут вам. Трудно, ох как трудно будет. Я за вас здесь тоже молиться буду”. И как бы не для нас сказал: “Матерь Божия и угодниче Божий Георгие! Помогите им, спасите и сохраните от опасностей, страха и поругания. Помоги, Матерь Божия”, – и, благословляя нас, был молчалив.

Повернувшись к иконе Владимирской Божией Матери, стал молиться, как бы забыв нас.

Вот так мы и поехали, только всю дорогу вспоминали, почему батюшка святого Георгия призывал. Девчонки мы были молодые, жизнь нам казалась несложной, трудностей не признавали, ничего тогда не боялись, но, конечно, жизни совершенно не знали. Все время жили в городе, семьи интеллигентные, ни народа, ни деревни не знали. Учились в университете на разных факультетах, а объединяла нас церковь и дружба. Родные нас долго не пускали, но мы поехали. Из Москвы ехали в теплушках, где на подножках, в тамбурах. Сентябрь был на исходе.

Наменяли пуда по два муки и по пуду пшена. Тащим, мучаемся, но бесконечно счастливы. Мы с продуктами! Вот-то обрадуем своих, когда приедем, но застряли далеко от Москвы. Всюду заградительные отряды отнимают хлеб. На станциях в поезда не сажают. Идут только воинские эшелоны или закрытые товарные вагоны с какими-то грузами.

Кругом тиф, голод, грабежи, разруха. Три дня сидели на станции, питались луком и жевали сухое пшено. До сих пор его вкус на губах чувствую. Ночью пришел большой состав из товарных вагонов. Пошли разговоры, что воинский и идет в сторону Москвы. Рано утром открылись двери, солдаты (тогда назывались красноармейцами) высыпали из вагонов и пошли менять у крестьян яблоки, соленые огурцы, печеную репу, лук. Проситься в вагон боимся. Женщины говорят, что к солдатам в вагоны влезать опасно. Рассказывают ужасы. Расползаются слухи, что белые прорвали фронт, банды зеленых гуляют вокруг станции, грабят, насилуют всех и вся. Где-то вспыхнула холера. Страшно и безвыходно, вот тогда и вспомнили слова о. Михаила. Вагоны эшелона были полны красноармейцев, лошадей, орудий, повозок. Солдаты сидят на полу, на нарах, курят, смеются, сплевывают семечки, кричат женщинам, сидящим на площадке перед вокзалом: “Бабы, к нам! Прокатим! Скоро поедем!” Мы боимся. Несколько женщин решают ехать. Солдаты с шутками втаскивают их в вагоны, берут мешки и узелки. Идет слух, что поездов несколько дней не будет. Мы волнуемся, возбужденно обсуждаем, что делать. Тем временем на крышах некоторых вагонов появляются люди с мешками, их становится все больше и больше. Из вагонов слышится смех, играют гармошки. Говорят, что эшелон идет до Серпухова.

Группа женщин, в том числе и мы трое, решаем влезть на крышу, так как другого способа ехать нет. С трудом взбираемся по лесенке между вагонов, втаскиваем мешки, помогая друг другу. Солнце печет. Распластываемся на самой середине ребристой крыши, вжимаемся в горячее железо.

Я молюсь, призывая помощь Божией Матери, и пытаюсь незаметно креститься. Саша и Катюша также, вжавшись в крышу, молятся. На крышах почти все заполнено, в основном одними женщинами. Паровоз нестерпимо дымит, топят дровами. Наконец поезд дергается несколько раз, останавливается, потом, как бы раскачиваясь то вперед, то назад, медленно сдвигается с места и, постепенно набирая скорость, идет вперед.

Проплывает станция, заполненная шумящей толпой людей, некоторые пытаются вскочить на буфера, подножки. Срываются, падают и опять делают попытки уехать, но это удается немногим. Поезд уже вышел в степь – глухую, безлюдную. Однопутное полотно дороги сиротливо рассекает сухие травы, безмолвие умирающей степи.

Черный дым, пронизанный искрами, вылетающими из паровозной трубы, покрывает нас, лежащих на крыше. Искры жгут руки, лицо, прожигают одежду, мешки. Отмахиваемся от искр, словно от мух, тушим друг на друге, отряхиваемся. На сердце у меня спокойно, я даже на время перестаю молиться и с интересом смотрю на степь, дорогу, черные спины вагонов, усеянных людьми. Саша ушла в себя и беспрестанно молится, это видно по ее сосредоточенному лицу и легкому движению губ. Смотря на нее, мы с Катей тоже начинаем молиться. Молитва к Божией Матери еще больше успокаивает душу, вселяет уверенность. Саша тихо просит, чтобы мы все трое легли друг к другу головами. Осторожно перекладываемся, и Саша по памяти читает нам акафист Владимирской Божией Матери. Читает она его несколько раз. Соседи не слышат, вагоны скрипят, раскачиваются и поют на разные голоса. Саша после прочтения акафиста каждый раз читает молитву, где есть такие слова, обращенные к Богородице: “О Мати Божия, под покров Твой прибегаем, на Тебя надеемся и Тобою хвалимся. Огради и спаси нас, беззащитных, от всяких бед, не остави нас и покрый нас милостью Твоею. В руки Твои вручаем себя, ибо Ты спасение и надежда наша”.

И каждый раз после прочтения акафиста я чувствую, что мы не одни на крыше вагона, три девчонки, беззащитных и слабых, а Она, Матерь Божия, с нами и в трудную минуту придет к нам.

Жарко, душно, трудно гасить искры и цепляться за гребни крыши. Вагоны, сильно раскачивает, руки устают, мешки съезжают в сторону, и их беспрерывно приходится поправлять. Поезд несколько раз останавливается на небольших станциях, солдаты грузят дрова, паровоз берет воду, и мы опять едем. Проходят разрозненные дорожные будки, деревни, постройки, но рядом с дорогой по-прежнему лежит сухая, сожженная солнцем степь. Едем, едем и едем, но вдруг поезд внезапно останавливается. С поезда соскакивают люди, бегут вдоль состава, что-то оживленно обсуждают. Поезд стоит, мы по-прежнему лежим. Солнце почти спустилось за горизонт, становится прохладнее. Искры больше не летят, кругом бескрайняя степь. Хочется пить. Двери вагонов открываются, солдаты выскакивают на полотно дороги, идут к редким придорожным кустам, беззлобно ругаются друг с другом, чему-то смеются. Мы сверху смотрим на них. Вдруг кто-то из солдат восклицает: “Братва, баб-то сколько на крышах!” И мгновенно происходит перемена в настроении. “Ребята! Айда к бабам”. Вагоны пустеют, все высыпают на насыпь. Многие лезут на крыши. Шум, смех, крики, визг.

“Господи! – проносится мысль. – Что же делать?” На крышах появляются солдаты, сперва немного, но потом все больше и больше. С соседних крыш раздаются крики, кто-то просит, умоляет, плачет. “Охальник! Что делаешь? Я тебе в матери гожусь!”, “Солдатики! Хлебушка-то не повредите, дома дети мал-мала-меньше остались голодные”. – “Хлеб твой, тетка, не повредим, нас начальство кормит”. Сапоги стучат по железу, гулко, страшно. Кто-то из женщин исступленно рыдает, молит, кто-то борется, прыгает с крыши, разбивается. Крыша нашего вагона еще пуста от солдат, но вот несколько солдат появляются и на ней. Я молюсь, обращаясь к Божией Матери, прошу Ее. Катя, прижавшись ко мне, плачет и, всхлипывая, молится вслух. Саша сурово смотрит на приближающихся солдат. Я знаю Сашу, она не сдастся, не отступит. Ее лицо полно уверенности и твердости, она вся ушла в молитву. Я по-прежнему молюсь Матери Божией, прошу о. Михаила помочь нам, памятуя, что молитва отца духовного спасает, вспоминаю слова о. Михаила о святом Георгии, начинаю просить и его. Саша! Я очень верю в ее молитву и надеюсь на нее, а она сейчас по-прежнему сосредоточенно спокойна, лежит прижавшись к крыше, в то время, как мы все вскочили. Обходя других женщин, к нам подходит солдат, скуластое лицо, гладкая стриженая голова, бездумные раскосые глаза. Катя прячется за меня. Раскосый хватает меня за руку и говорит примиряюще: “Ложись, девка, не обижу!” Я отталкиваю его, начинаю отступать и, смотря ему в лицо, крещусь несколько раз. Беззлобно ухмыляясь, он наступает, протянув вперед руки, а я пячусь назад. На крышах копошатся, борются, просят, сдаются. Всякая борьба, конечно, бессмысленна, солдат много, и они совершенно не представляют того, что делают. Им кажется происходящее веселым развлечением. Полк отвели на отдых для пополнения, там, на фронте, смерть постоянно висела у них над головой, они огрубели, и сейчас все происходящее – их законное право, думают они. Сопротивление женщин смешит их и еще больше разжигает. Вероятно, врываясь в только что занятую деревню, они привыкли брать чужих женщин, дрожащих и боящихся их. Все эти мысли пришли, конечно, уже в Москве, дома.

Раскосый идет, я отступаю. Катя хватает меня и кричит: “Крыша кончается”. Я оборачиваюсь и вижу, что отступать уже некуда, а снизу поднимается матрос в тельняшке, натянутой на широкую грудь, высокого роста, с озлобленным лицом, на котором сверкают, именно сверкают, большие глаза. Матрос пугает меня решительностью, злобой и энергичностью движений, поэтому весь его облик врезается мне в память. Отступать некуда, впереди раскосый, сзади матрос.

Раскосый останавливается, Катя стоит у края крыши, Саша по-прежнему распласталась на горячем железе, углубленно уйдя в молитву за нас и за себя. Она ничего не видит, да и ее никто не пытается тронуть. Матрос хватает меня за плечи, отстраняет в сторону и говорит мне сильным, но дрожащим от злости голосом: “Спокойно, сейчас разберемся, а с крыши всегда успеешь спрыгнуть”, он шагает к раскосому, бьет его в грудь и говорит: “А ну, паскуда, вон отсюда”, – после чего раскосый немедленно прыгает в провал между вагонами. Мы остаемся одни. Матрос идет по крыше, подходит к какому-то лежащему солдату, поднимает его за шиворот и кричит: “Ты что, контра, делаешь, рабоче-крестьянскую власть и армию позоришь!” Солдат отчаянно ругается, пытается ударить матроса, но тот выхватывает наган и стреляет ему в лицо. Падая, солдат соскальзывает с крыши и летит на насыпь.

“Товарищи! – кричит матрос. – Мы солдаты революции, мы строим и защищаем Советскую власть, мы за народ, и мы из народа. Что вы делаете? Позор! Красная Армия защищает трудящихся, а мы здесь позорим себя. Расстреливать надо на месте каждого насильника. Стыдно, товарищи! Ведь где-нибудь так же едут наши сестры и жены! Коммунисты, ко мне!”

Солдаты шумят, где-то дерутся, спускаются с крыш, выбегают из вагонов. Группы вооруженных людей собираются у вагонов, где стоит матрос, – это коммунисты полка и командиры. Начинается митинг. Матрос говорит яростно, просто, доходчиво. Вначале красноармейцы шумели, хватались за оружие, но на крышу вагона, где стоит матрос, поднимались и говорили командиры, солдаты, комиссары.

На крышах остались одни женщины и несколько мешочников-мужчин. Митинг продолжался минут пятнадцать, но паровоз стал подавать гудки, солдаты забрались в вагоны, наскоро похоронив расстрелянного. Матрос, подойдя к нам, сказал: “Пошли, девушки, в вагон, спокойнее доедете”. Саша, поднявшись с крыши, сказала: “Пойдемте”.

Ехали медленно двое суток. Относились к нам очень хорошо, кормили перловой кашей, поили темно-красным настоем горелого чая, взятого где-то из горевших вагонов. Матрос, звали его Георгий Николаевич Туликов, но в поезде называли его “товарищ Туликов”, был комиссар полка. Разговаривал с нами всю дорогу, расспрашивал, кто и что мы. Больше рассказывала всегда несловоохотливая Саша. Мне казалось, что напрасно она говорит малознакомому человеку о нас, о вере, университете, дружбе нашей и о том, как мы надеялись на помощь Матери. Божией и святого Георгия во все время нашей поездки, находясь на крыше. Георгий задумчиво слушал нас, ни разу не осудив, не выразив насмешки рассказанному.

Спали мы в закутке вагона, где для нас расчистили место. Вся дорога прошла в разговорах и расспросах. Молились по ночам, особенно Саша.

Два или три раза поезд встречали заградительные отряды, пытаясь снять сидевших на крыше женщин и зайти в вагоны, но, встреченные вооруженной охраной поезда, с руганью и угрозами уходили. Довезли нас до Подольска, дальше эшелон не шел. Георгий и спутники его по вагону посадили нас в пригородный поезд, и мы благополучно доехали до Москвы.

Прощаясь в Подольске, мы благодарили Георгия и тех из военных, кто ехал в вагоне. На прощание Георгий сказал: “Может быть, и встретимся, жизнь-то переплетенная” .

А Саша, наша тихая Саша, всегда излучавшая умеренность и тихое спокойствие, подошла к Георгию, положила ему руки на плечи и сказала: “Да сохранит Вас Бог для хороших дел и будьте всегда добрым, отзывчивым. Прощайте!” И, сняв руки с его плеч, низко поклонилась в пояс. Так это необычно было для застенчивой, молитвенной Саши.

Радость родных по поводу нашего возвращения была безмерна, а мы, только успев умыться, поспешили к о. Михаилу.

На пороге домика, где он жил при церкви, нас встретил о. Павел: “Батюшка вас дожидается, сказал, что идете, послал встретить. Все эти дни за вас молился”.

Мы вошли, о. Михаил порывисто встал, обнял нас, благословил и, повернувшись к иконе Владимирской Божией Матери, стал молиться вслух, благодаря Матерь Божию и святого Георгия за наше возвращение, и только после молебна рассказали мы ему обо всем, что произошло с нами. Слушая нас, о. Михаил смотрел на иконы Владимирской и Казанской Божией Матери, висевшие в комнате, и беззвучно шевелил губами. Выслушав, сказал: “Благодарю тебя, Господи, за великую милость, явленную нам, грешным. Георгия-матроса не забывайте, искра Божия живет в нем и не потухнет. Да не загасит искру эту суета жизни человеческой. Молитесь о нем, еще придется кому-нибудь из вас с ним встретиться, вот тогда-то и помогите ему. Обязательно помогите”.

...Прошло более двадцати лет, шел военный 1943 год. Отец Михаил умер в ссылке в 1934 году, там же с ним погибла и наша чудесная молитвенница Саша. Расставание с духовным отцом – отцом Михаилом – было для нас всех ужасным, община переживала это трагически, тяжело, болезненно. Только короткие письма, присылаемые им с оказией, поддерживали нас в течение нескольких лет. Арестован был о. Михаил в 1928 году, несколько раз ездила я к о. Михаилу и жила у него по месяцу, а Саша, сразу все бросив, уехала за ним в ссылку.

Сколько событий произошло за эти годы, сколько ушло людей! Трудно было без о. Михаила, но он поручил меня о. Арсению, духовному сыну своему, жившему в это время в другом городе, рядом с Москвой.

Умерла Саша, Катя давно была замужем, связь моя с ней не порывалась. В 1943 году работала я хирургом в военном госпитале по 18-20 часов в сутки, домой неделями не приходила, в церковь попадала от случая к случаю, не хватало времени увидеть своих. Молилась урывками, и все только Матери Божией.

В эти тревожные военные годы воспоминания о прошлом стерлись, забылись, сейчас надо было только помнить о Боге. Путешествие на крыше вагона стало далеким и туманным.

Госпиталь был офицерский, раненых привозили много. Бывало, делаешь операцию, в лицо и не взглянешь, только рану и смотришь.

Привезли в операционную без сознания одного полковника. Ранение тяжелое, запущенное. Оперировать пришлось ночью. Операция продолжалась четыре с лишним часа, несколько раз переливали кровь, к концу операции мы все еле держались на ногах, а я, как была в операционной одежде, так и свалилась сразу без сил и уснула. Сестры сонную меня раздели.

Проспала часа четыре и сразу к больному кинулась. Медленно к нему жизнь возвращалась, тоненьким, крохотным ручейком втекала она в него, много с ним хлопот было, но выходили. Каждый день к нему раза по три приходила, уж очень хотелось спасти его.

Пришла как-то на двадцатый день после операции. Лежит слабый, бледный, прозрачный, только глаза одни светятся еле-еле. Посмотрел он на меня и вдруг тихо, но отчетливо сказал: “Машенька! Сколько ходите ко мне, а все не узнаете!” Возмутилась я, резко ему сказала, что я военврач, а не Машенька. Взорвало это меня, пришла я с целой группой врачей – обход утренний делала, а он улыбнулся и ответил: “Эх, Машенька, а я вас с Катей и Сашей всю жизнь помню!” – здесь-то меня и захватило прошлое. Закричала: “Георгий!” Бросилась к нему, обнимаю. Стали врачи и сестры из деликатности выходить из палаты, а я, как девочка, схватила его за голову и плачу. Смотрю, а на его кровати табличка, как у всех, висит, а на ней мелом написано: “Георгий Николаевич Туликов”. Почему же я раньше это не заметила?

Глаза Георгия еще больше оживились. Сказал: “Идите с обходом, после зайдете”.

Два месяца я к нему приходила после обходов и дежурств. Переговорили о многом, но первый вопрос его был – по-прежнему ли я верующая? Много и по-хорошему говорили, благо лежал он в отдельной палате. Расспрашивал, а я не боялась, рассказывала об о. Михаиле, умершей Саше, замужней Кате, о себе и об о. Арсении, который был в лагере. О себе говорил много. Жизнь прошел тяжелую, но душу имел чистую, добрую и открытую. Рассказы Саши тогда в вагоне отложили в душе его какой-то отпечаток, который не стерся, а заставил относиться к вере, религии и людям с осторожностью, вниманием и доброжелательностью. В 1939 году, будучи в чине полковника, попал в лагерь. “Там, – рассказывал Георгий, – повидал я людей хороших и плохих, но из многих и многих встреченных запомнился мне навею жизнь юноша лет двадцати трех, несший людям столько добра и тепла, что все любили его, даже лагерные уголовники. Вот он-то и познакомил меня с Богом, именно познакомил. В начале сорок первого года Глеб погиб в лагере, а меня освободили в августе и послали на фронт в чине капитана, теперь опять до полковника дослужился. До ранения дивизией командовал, поправлюсь и опять на фронт хочу. За плечами академия генерального штаба, гражданская, Халкин-Гол, Испания, Финская война, а теперь вот Отечественная”.

Расставались мы с Георгием большими друзьями, всю войну переписывались, а в 1948 году переехал он с семьей в Москву, стали встречаться часто и регулярно. Вышел на пенсию в больших чинах и живет сейчас почти все время под Москвой на даче, воспитывая внуков. Встречаемся так же часто, но встречи наши бывают и в соборе Троице-Сергиевой Лавры в Загорске. Неисповедимы пути Твои, Господи! Вечно прав был о. Михаил, сказав в двадцатом году, что встретимся мы с Георгием. Велика сила молитвы человеческой к Богу, но сколь велика и спасительна молитва отца духовного о своих детях, сколь велика милость Матери Божией и забота Ее о нас, грешных! Молитвой своей к Матери божией спас нас отец Михаил от погибели и поругания и через наше спасение привел Георгия к вере. Пресвятая Богородице, спаси нас!


Из воспоминаний М. Н. Ар.

Очередное воскрешение Клавдии, или Барнаульское чудо-юдо

Призрак Клавдии Устюжаниной снова бродит по страницам газет. О жительнице Барнаула, “воскресшей в 1964 году в морге”, громко вспомнили фанаты Грабового. Того самого, который предложил матерям Беслана оживить их детей. "Не верите в то, что мёртвых воскрешают, а как же барнаульское чудо?" Образ продавщицы из Барнаульского хлеботорга вновь поднят на щит и рядом священников. Что же на самом деле произошло тогда в Барнауле? Корреспондент "МЭ" решила сделать “вскрытие” давней истории.
Колыванский камнерезный завод

О чудесном воскрешении Клавдии писано-переписано, и каждый раз подробности чуда были разными. В одних говорилось, что до "воскрешения" Устюжанина была активной коммунисткой, а потом сдала партбилет, в других, что она пила-гуляла, а потом одумалась.

По-разному выглядят и сцены в морге.

Статьи о "чуде" писались и после настоящей смерти Клавдии. Она умерла в 1978 году, но несмотря на это одна из газет публиковала рассказ от её имени через 20 лет после смерти. Якобы 79-летняя баба Клава сидит и рассказывает… Такой вот казус.

Сын Клавдии Никитичны протоиерей Андрей Устюжанин, священник Свято-Успенского монастыря в городе Александрове Владимирской области, вежливо сказал по телефону, что самая правдивая версия - записанная им со слов матери. Остальные просто неправильно записывали, делая ошибки.

Вот фрагменты истории, записанные со слов сына Устюжаниной.

Понеслась душа в ад

“В 1963-1964 гг. я вынуждена была лечь в больницу на обследование. У меня была обнаружена злокачественная опухоль. Однако, не желая меня расстраивать, мне сказали, что опухоль доброкачественная. Я хотела, чтобы мне сказали правду, ничего не скрывая, но мне сообщили только, что карточка моя находится в онкологическом диспансере. Придя туда и желая узнать правду, я выдала себя за свою сестру, которая интересуется историей болезни родственницы. Мне ответили, что у меня злокачественная опухоль, или так называемый рак.

Прежде чем лечь на операцию, мне нужно было, в случае смерти, устроить сына и произвести опись имущества. Когда опись была сделана, то стали у родственников спрашивать, кто возьмёт к себе моего сына, но все от него отказались, и тогда оформили его в детский дом.

17 февраля 1964 года я сдала дела в своём магазине, а 19 февраля была уже на операции. Проводил её известный профессор Израиль Исаевич Неймарк (еврей по национальности) вместе с тремя врачами и семью практикантами-студентами. Вырезать что-либо из желудка было бесполезно, так как весь он был охвачен раком; было выкачано 1, 5 литра гноя, прямо на операционном столе наступила смерть.

Сам процесс отделения моей души от тела я не чувствовала, только вдруг увидела я своё тело со стороны так, как мы видим, например, какую-нибудь вещь: пальто, стол и т. п. Вижу, как вокруг моего тела суетятся люди, стараясь вернуть меня к жизни. Я всё слышу и понимаю, о чём они говорят. Чувствую и переживаю, но дать им знать, что я здесь, не могу.

Вдруг я оказалась в близких и родных мне местах, там, где меня когда-либо обижали, где я плакала, и в других трудных и памятных мне местах. Однако я не видела возле себя никого, и сколько ушло времени на то, чтобы я могла побывать в этих местах, и каким способом осуществлялось моё передвижение - для меня всё это осталось непостижимой тайной. Неожиданно я оказалась в совершенно незнакомой мне местности. Вдруг я увидела, что с востока по направлению ко мне идет высокого роста Женщина. Строгая, одетая в длинное одеяние (как я узнала позднее - монашеское), с покрытой головой. Видно было строгое лицо, Возле Неё шёл ребёнок, который доставал Ей только до плеча. Я старалась увидеть его лицо, но мне так это и не удалось, потому что он всё время поворачивался ко мне или боком, или спиной. Как я узнала позже, это был мой Ангел - хранитель. Я обрадовалась, думая, что когда они подойдут поближе, то я смогу узнать у них, где нахожусь.

Всё время ребёнок что-то просил у Женщины, гладил Её руку, но Она очень холодно обращалась с ним, не внимая его просьбам. Тогда я подумала: "Какая Она безжалостная. Если бы мой сын Андрюша просил у меня чего-нибудь так, как просит у Неё этот ребёнок, то я бы даже на последние деньги купила ему то, что он просит".

Не доходя 1,5 или 2 метра, Женщина, подняв кверху глаза, спросила: "Господи, куда её?" Я услышала голос, который ответил Ей: "Её надо спустить обратно, она не в срок умерла". Это был как бы плачущий мужской голос".

После этого Клавдии якобы показали ад с обгорелыми телами и сказали: молись, век мизерный остался. А дальше:

"…я очутилась в морге в своём теле. Как или каким способом я ВОШЛА в него - не знаю. В это время в морг внесли мужчину, у которого была отрезана нога. Кто-то из санитаров заметил во мне признаки жизни. Сообщили об этом врачам, и они приняли все необходимые меры ко спасению: дали мне кислородную подушку, сделали уколы. Мёртвой пробыла я трое суток (умерла 19 февраля 1964 г., ожила 22 февраля). В марте 1964 г. я легла на повторную операцию, для того чтобы узнать о состоянии своего здоровья и чтобы зашили мне швы. Повторную операцию проводила известный врач Алябьева Валентина Васильевна. Во время операции я видела, как врачи копаются в моих внутренностях, и, желая знать моё состояние, задавали мне различные вопросы, и я отвечала на них. После операции Валентина Васильевна в сильном волнении сказала мне, что в организме нет даже и подозрения на то, что у меня был рак желудка: всё внутри было как у новорождённой." После этого по официальной версии бывшая атеистка стала убеждённой проповедницей веры в Господа.

Свидетельство о смерти

- Верьте, так и было, - заверил священник Андрей. - Теперь врачи говорят, что мама лежала в реанимации. Но я помню, меня подвели к маме, и помню слова "в уста не целуй, целуй в лобик". Меня бы в реанимацию, наверно, не пустили… А священник Анатолий Берестов видел собственными глазами справку о её смерти, которую выдали, когда мама была в морге.

На вопрос, где же теперь эта справка, отец Андрей замялся: “Она раньше у мамы была, а потом куда-то делась”.

С иеромонахом Анатолием Берестовым, доктором медицинских наук и настоятелем домового храма Преп. Серафима Саровского при московском Институте трансплантологии и искусственных органов, мы созвонились в пятницу, 11 ноября.

- Действительно, я встречался с этой женщиной в 60-х на Ярославском вокзале, - поделился иеромонах. - Детали я подзабыл. Она рассказывала, что в состоянии клинической смерти умерла на операционном столе. Я видел свидетельство о смерти и справку из психдиспансера о шизофрении. Но в справках никогда не писалось "шизофрения", ставился код. Значит, кому-то нужно было наделить её этой справкой, чтобы ей не верили? Она произвела на меня впечатление нормального спокойного человека. Говорила, что очнулась в морге, и служитель увидел её розовые ноги. О том, что было, я сужу только по её рассказу. Я, как медик, всё спрашивал её: “Как это могло быть?” Она отвечала: “Не знаю”. Жаловалась на плохой сон, на то, что власти угнетают.

Почему уехала из Барнаула? Говорила, что должна свидетельствовать всему миру о Боге.

Как священник я верю в чудо воскрешения. Я сам недавно был свидетелем, как тяжелобольной наркоман, умирающий от СПИДа, выздоровел. Я лично видел его в предагональном состоянии. Говорил, готовьтесь, осталось не больше суток. И вдруг он возвращается в этот мир, выздоравливает.

"Клавка была шарлатанкой"

Священник Андрей Устюжанин поведал, что жили они с матерью на улице Крупской, 96, что уехали потом из Барнаула “по воле Божьей”.

В субботу, 12 ноября, из-за забора этого деревянного дома громко лаяли собаки. Хозяйка дома, купившая в свое время дом у Устюжаниных, сказалась больной и отказалась от любых бесед. Зато её соседка, услышав, что интересуются Устюжаниной, не выдержала:

- Это же аферистка, эта Клавка. Обычная аферистка. Всем рассказала, что воскресла, к ней начали люди приезжать, думая, что она святая. Если бабка согбенная приедет с пустыми руками, она и на порог не пускала, а если с баулами подарков приедут, то пустит. Они её в ванную посадят, ж… ей моют, а сами потом воду пьют. Тьфу. - После этих слов женщина, не пожелавшая представиться, ушла в дом, не попрощавшись.

В Барнауле это чудом не считали?

Дело приобретало другой оборот. Но соседи есть соседи. В соседских отношениях, говорят, иногда сам чёрт ногу сломит. А что скажут о Клавдии барнаульские священники?

- Я плохо знаю подробности этой истории, - сказал Константин Метельницкий. - Знаю только, что она три дня в морге лежала, а потом воскресла. Лучше об этом знает священник Николай Войтович.

В одном из многочисленных рассказов о чудесном воскресении говорится, что Клавдия увидела во сне Николая Войтовича в костюме, который у него был, но он его ни разу не надевал. Ещё говорила, что отец Николай советовал прятать подальше медицинские справки.

- Ничего подобного не было, - говорит священник Николай Войтович. - И свидетельство о смерти она мне не показывала. У неё была клиническая смерть, я говорил после с врачами. И она могла, конечно, разные картины увидеть, когда отходила от наркоза. Когда она объявилась, я не придал значения её рассказам. Потом в Томске на проповеди священник сказал о “барнаульском чуде”, из Томска сюда поехали толпы народа. Но в

Барнауле это чудом не считают.

Из телефонного интервью с Андреем Устюжаниным:

- У мамы, я помню, не сложилось хороших отношений с отцом Николаем Войтовичем. А то, что говорят, будто она водой с себя торговала, - это наговоры. Представьте, это же были 60-е годы, когда к религии очень сурово относились. Не занималась она продажей воды…

В те дни морг был пуст

В невероятной истории о воскресении фигурируют реальные имена очень уважаемых в городе врачей: Неймарка, Алябьевой. Ни Израиля Исаевича, ни Валентины Васильевны, к сожалению, в живых нет. Одна из коллег Алябьевой из 3-й городской больницы сказала, что не слышала от неё никакой истории о Клавдии Устюжаниной.

- Как это уже всё надоело,- поделился по телефону Александр Неймарк, сын Израиля Исаевича, главный уролог края, доктор медицинских наук, профессор. - Это же была ненормальная женщина, которая преследовала отца. В те дни больные вообще не умирали. В журнале регистраций нет записей. У неё была клиническая смерть при даче наркоза. Сердце запустили - вот и всё чудо. Отца после этого позвали. Он написал, как всё было, в одном письме в редакцию. Это письмо Наталья Васильева, которая была в ту пору редактором издательства медицинского университета, цитировала в одной своей статье.

- Меня от баек священников вообще трясёт, - честно призналась воинствующая атеистка Васильева. - Я этой публике не доверяю. Их специальность - врать.

По версии Васильевой, в начале "чуда" была несчастная женщина явно с не вполне здоровой психикой, придумывающая о себе небылицы и, вероятно, сама в них верящая. Затем поклонники, уверовавшие в её святость, приезжающие к ней за “святой водой” и рассказывающие о ней другим. И, наконец, падкие на сенсации журналисты, которые довершили дело.

В одной из историй, записанной со слов Клавдии Устюжаниной, говорится даже, что профессор-еврей хотел умертвить её после воскрешения.

Письмо профессора Неймарка

Копия письма Израиля Исаевича Неймарка хранится у его ученика, доктора медицинских наук, члена-корреспондента РАМН Якова Наумовича Шойхета. Это письмо было написано в 1998 году после публикации о "барнаульском чуде" в одной из центральных газет. Вот фрагменты из него:

“В феврале 1964 года в факультетскую клинику Алтайского медицинского института на базе железнодорожной больницы, возглавляемой мною, поступила Клавдия Устюжанина на операцию по направлению онкологов с диагнозом “рак поперечно-ободочной кишки”. В клинике больная оперирована под эндотрахеальным наркозом. Во время вводного наркоза наступила остановка сердца. Сразу были приняты реанимационные меры, и быстро, через две минуты, удалось восстановить сердечную деятельность. На операции обнаружен большой воспалительный конгломерат, исходящий из поперечно-ободочной кишки, сдавливавший и затруднявший ее проходимость. Никаких метастазов рака и 1,5 литра гноя, указанных в статье, не было обнаружено. Наложен свищ на слепую кишку для отвода газов, кишечного содержимого и создания условий для устранения воспалительного процесса. Таким образом, рак был исключён. Картина соответствовала воспалительному процессу. Вся операция продолжалась 25 минут.

После операции больная была без сознания в течение двух дней. Находилась в реанимационной палате под постоянным наблюдением врачей и сестёр. Дышала самостоятельно, и сердце работало нормально. Затем она пришла в сознание и стала интересоваться, что нашли на операции и что ей сделали. Я многократно лично с ней беседовал и убеждал, что у неё рака нет, а имеется воспаление, а когда оно утихнет, ей свищ закроют. Но она мне не верила, ибо часто заговаривала на эту тему и рассказывала, что у неё растёт мальчик Андрей. Отца нет, и если у неё рак, то [она] должна подумать, как его устроить. Я её уверял, что рака нет и не надо ничего предпринимать, что она сама сына воспитает и вырастит.

Следовательно, Клавдия Устюжанина не умерла ни на операционном столе, ни после операции, поэтому не было надобности ей воскресать. Мне непонятно, как она могла демонстрировать свидетельство о смерти и историю болезни. Сомневаюсь также, что она была “убеждённой атеисткой”, в больнице она часто молилась, и Бог ей помог - сердечная деятельность быстро восстановилась, а рака не оказалось. В дальнейшем Устюжанина поправилась. Опухоль уменьшилась и рассосалась. В городской больнице доктор В. В. Алябьева ей свищ зашила, и больная полностью выздоровела. Накануне операции Валентина Васильевна мне позвонила по телефону, и я ей сообщил, что воспалительная опухоль рассосалась. В. В. знала до операции, что у больной рака нет. <…> Что касается Устюжаниной, то она придумала легенду, как она воскресла из мёртвых. При этом легенда всё время менялась. Сначала она распространялась о том, что она умерла, а её, голую, в мороз вынесли в морг, где лежали трупы. Пришёл сторож больницы, уронил ведро, и она очнулась. Душа летела к рынку (Устюжанина работала в торговле), её встретил ангел и велел вернуться к Клавдии, и она ожила. На самом деле в то время в железнодорожной больнице никто не умирал, не было трупов, а сторожей вообще в больнице никогда не было.

Устюжанина пропагандировала свою святость и организовала бизнес, производила омовение и использованную воду продавала как святую. Её публичные выступления сопровождались грубыми выходками и проклятиями в общественных местах города в мой адрес и адрес сотрудников железнодорожной больницы с махровым антисемитским оттенком.

Многократно в разных газетах появлялись статьи, подобные опубликованной Вами, но с различными вариантами выдумок... Мне понятно, что инициатором этих выступлений является её сын Андрей, который ныне служит священником в Свято-Успенском женском монастыре Александрова. Приходится удивляться, как в течение 20 лет после смерти матери он муссирует выдуманную ею легенду для создания себе популярности и славы. К тому же во всех этих публикациях проскальзывает душок антисемитизма…

За долгие годы хирургической деятельности это единственный случай в моей практике, когда приходится доказывать абсурдность подобной публикации. Никогда не мог себе представить, что Вы могли опубликовать этот бред и уподобиться бульварной прессе... Этим Вы нанесли [мне] глубочайшую обиду и душевную травму, которую [я] не заслужил".

Операцию начал не Неймарк!

- Сам Израиль Исаевич операции Устюжаниной не начинал, - рассказал Яков Наумович Шойхет. Оперировал другой опытный хирург, его ученик. Но он ещё не успел начать операцию, был дан вводный наркоз, и у больной наступила остановка сердца. Восстановили сердечную деятельность быстро, встал вопрос, что делать дальше. У больной была кишечная непроходимость. Кто-то должен был взять на себя ответственность продолжать операцию после клинической смерти. Позвали Неймарка, он дал указание спасать. Операция была продолжена. Открыли живот, обнаружили инфильтрат, который сдавил поперечно-ободочную кишку, вывели её наружу, дали возможность выходить кишечному содержимому через другое отверстие. Собственно говоря, это и спасло жизнь пациентки. Всё было сделано так, чтобы потом, когда кишечная непроходимость пройдёт, можно будет восстановить проходимость кишки. Чтобы человек ходил естественным путём и не жил с выведенной кишкой наружу. Они даже это предусмотрели. Благодаря Неймарку больная не просто выздоровела, но и не осталась инвалидом.

А потом родилась эта версия о "воскрешении". Даже не берусь судить, кто первый её создал. Конечно, частично она шла и от неё. Сначала говорила одно, потом другое. В конце концов, заявила, что её в морге вскрыли. Но каждый медик знает, что при вскрытии органы изолируются, берётся кусочек ткани каждого органа для исследования гистологического.

Моё отношение к этой женщине всё равно будет как к больной, которая пережила тяжёлую операцию. Как к страждущей. Несмотря на то, что она отплатила врачам чёрной неблагодарностью. Со стороны врачей в тот момент было сделано абсолютно всё в высшей степени грамотно с хорошим прогнозом на будущее. Израиль Исаевич выглядит здесь не просто как опытный грамотный хирург, но и мужественный человек, который взял на себя решение продолжать операцию после клинической смерти. Дальнейшее ожидание могло привезти к некрозу кишки. Оттягивая операцию в таких случаях, мы ставим под угрозу жизнь больного. В таких ситуациях и проявляется истинный хирург. Был интересный эпизод в жизни Израиля Исаевича, когда тоже решался вопрос об операции с риском для жизни больной. А без операции шансов на выздоровление вообще не было. Он собрал всех хирургов: что будем делать - и оперировать страшно, и не оперировать - не использовать шанс. Все высказывались полтора часа. Он говорит: "Подумайте хорошо и придите к заключению, а я пойду поработаю". Ушёл. Вернулся через полтора часа: "К какому выводу пришли?" - "Делать операцию". - "Я так уже и сделал". Это был удивительный человек. В нём сочетались ленинградская школа и черты хирурга, прошедшего фронт. Он всю войну был действующим хирургом полевого госпиталя. Людей такой культуры, такой мощи сейчас редко встретишь.

И всё, что потом развернулось, грязно. И он принял на себя огонь, несмотря на то что операцию делал его ученик. И ученик сделал всё грамотно, повторюсь. Настоящий интеллигент Израиль Исаевич не отвечал на выпады в жёлтой прессе. Его обидела статья в центральной газете, газете, которую он любил. Он до самой смерти ждал ответа от редактора, но так и не дождался…(Мы намеренно не называем газету, о которой идёт речь. Может быть, наши коллеги ещё принесут позднее покаяние).

Марина Кочнева.

Зато как СИ объясняют, почему у других тоже есть любовь?! Ну и что, ведь у них нет истины.

Есть такая 30км.зона вокруг Чернобыля, откуда в свое время повыселяли всех жителей. Но годы прошли, старикам на новых местах нехорошо было, многие вернулись. И вот там периодически стали производить медосмотры жителей, заодно и проверить научные предположения о воздействии радиации. Конечно, заразы много, больных немало. Но вот при осмотре и анализах у одной пожилой пары не было обнаружено в крови следов радиоактивного заражения, хотя живут они там долго. Стали расспрашивать -чем питаются, как готовят. Ответ простой -на дворе курочки, в сарае поросенок, коровка в зараженном лесу пасется, все со своего огорода. А как же радиация? -Та яка там радиация, перед едой встанем, помолимся, пищу перекрестим - и кушаем все во славу Божию. Вот и вся радиация.
Эта история была написана около 10 лет назад в одной из украинских мирских газет.
В Киеве не раз приходилось слышать от православных, что мясо из зоны можно окропить святой водой, перекрестить -и ни один датчик ничего не покажет.
По вере вашей дастся вам...

Как думаете - чудо?