В синодальном переводе говорилось про тук. В ПНМ до сих пор непривычное слово "жир".
Почему в израиле якобы считалось, что этот самый жир, это лучшая часть животного?
И что его нужно было посвящать Богу, священники и их семьи вроде бы тоже этот жир ели.. Или нет?
Сейчас же ведь как-то считается, что жир это холестерин, вредно...

мне адвентистские проповедники так и обьясняли, что жир есть нельзя, вредно, даже грешнО, по этой причине его и приносили в жертву богу, а употреблять запрещалось...

То-то на востоке так распространены блюда с курдючным жиром... Он кстати, делает пищу вкуснее.
Да и, если мне не изменяет память, то о туке говорилось, как о лучшем, что нужно отдавать господу...

И вот он. Храм. ....
Именно туда направляются плотник Иосиф и жена его Мария, туда на руках у матери
вплывет младенец Иисус после того, как отец его купит двух голубок у -
право, не знаю, как назвать того, кто обладает монопольной привилегией вести
этот сакральный торг, - ну, скажем, одного из храмовых служителей. Бедные
птички не знают, что им суждено, хотя по запаху паленых перьев и горелого
мяса и могли бы догадаться. Впрочем, этот запах перебивается другими, более
сильными - пахнет кровью, пахнет навозом, ибо тельцы, которых тащат к
жертвенникам, от страха и недобрых предчувствий наваливают его целые кучи.
Иосиф, сложив ковшиком свои мозолистые руки, несет обеих голубок, а те,
пребывая в отрадном заблуждении, чуть-чуть поклевывают его в переплетенные,
как прутья клетки, пальцы, будто хотят сказать новому хозяину: "Хорошо, что
ты нас купил, мы теперь у тебя будем". Мария же ничего не замечает, кроме
сына своего, а загрубелая кожа Иосифа не чувствует этой ласковой голубиной
морзянки.
...
Входят они, вносят Иисуса - спустя небольшое время выйдут они оттуда целыми и
невредимыми, а вот голубки, как мы уже знаем, останутся: им суждено умереть,
ибо так предписано Законом, чтобы подтвердить - состоялось очищение Марии.
Какой-нибудь ироничный и непочтительный, хоть и не слишком оригинальный
вольтерьянец не преминул бы ехидно заметить, что, должно быть, такие
невинные и безобидные существа, как голубки или ягнята, для того и
существуют, чтобы поддерживать в мире чистоту.
...
Мария говорит левиту, что пришла совершить обряд
очищения, Иосиф передает ему горлиц. На мгновенье Мария прикасается к ним -
и сразу же вслед за этим единственным ее движением муж и священник исчезают
за дверью. Мария не тронется с места, пока не вернется муж, она лишь
отшагнула в сторону, чтобы не мешать остальным, и ждет, держа на руках
своего мальчика.
А там, за дверью, - там резня и бойня. На двух больших каменных столах
готовят и разделывают обреченных в жертву животных - бычков и тельцов,
баранов, овец, козлов и коз. Рядом со столами - столбы со вделанными в них
свинцовыми крюками, с которых свисают уже освежеванные туши, и бешено
мельтешат над ними ножи, секачи, тесаки, топоры, мелкозубые пилы и прочее
оружие из арсенала живодерен, и воздух пропитан дымом и смрадом горящей
кожи, испарениями пота и крови, так что душа из простых, не стремящаяся к
святости, нипочем не уразумеет, как это Бог, если он и вправду отец всего
сущего, всех людей и скотов, может возрадоваться при виде такого побоища.
...
А перед алтарем, сложенным из огромных неотесанных камней, которые с
той поры, как извлекли их из карьеров и установили здесь, в святилище, не
знали прикосновения никакого железа, стоит босой, в полотняном хитоне
священник, ожидая, когда левит подаст ему голубок. Вот он берет одну из них,
вот несет к углу алтаря и там одним движением отделяет ей голову от
туловища. Брызжет кровь. Священник окропляет ею нижнюю часть алтаря, потом
кладет обезглавленную тушку на особый желоб, чтобы стекла по нему вся кровь:
потом, по окончании обряда, он заберет голубку себе. Вторая горлица
удостоится большей чести - она станет жертвой всесожжения. Священник,
поднявшись туда, где горит священный огонь, на той же стороне алтаря, но на
другом углу, юго-западном, тогда как первая жертва принесена была на
юго-восточном, сворачивает голову голубке, кропит ее кровью помост,
украшенный по краям орнаментом в виде бараньих рогов, и вырывает у нее
внутренности. Никто не обращает внимания - слишком ничтожна эта смерть, и
только Иосиф, задрав голову, пытается различить во всеобъемлющем дыму и чаду
дым своей жертвы, уловить запах ее горящей плоти, которую священник,
присыпав солью, бросает в огонь, но вряд ли удастся это плотнику - горящая
в пляшущих языках пламени выпотрошенная тушка так жалка и ничтожна, что не
заполнит и дупла в зубе Господа.
А внизу, у подножия жертвенника, уже стоят в ожидании три священника. Падает сраженный железным крюком теленок - Боже, Боже, сколь слабы мы по воле Твоей, как легко нам умереть!
Больше Иосифу здесь делать нечего, пора уходить, уводить жену и сына. Мария очистилась, -
разумеется, об истинной чистоте и говорить не приходится, даже и уповать на
нее нечего людям вообще, а женщинам в особенности, речь идет о том, что
освободилась она от истечения своего, и все теперь как раньше, только стало
в мире на две голубки меньше и на одного мальчика больше.