Miri, он самый
спасибо, что дополнила

И тогда с потухшей елки
Тихо спрыгнул желтый ангел.
И сказал: "Маэстро, бедный,
Вы устали, вы больны.
Говорят, что вы в притонах
По ночам поете танго,
Даже в нашем добром небе
Были все удивлены".
И, закрыв лицо руками,
Я внимал жестокой речи.
Утирая фраком слезы,
Слезы боли и стыда.
А высоко в синем небе
Догорали Божьи свечи.
И печальный желтый Ангел
Тихо таял без следа.

Очень жалесно ее пели в "Сволочах". Мне понравилась...
А песня то старая.

_________________
Вот и все...

Есть много вариантов некоего стихотворения.

Вот один из них:

Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?
Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.
И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.

_________________
Книжник, но не фарисей!

Девочка в ванной бритву нашла.
'Что это?' - папу спросила она.
Папа ответил: 'Губная гармошка...'
Все шире и шире улыбка у крошки...


Бабушка внучку очень любила,
Мину в постель ей она подложила.
Ночью два мощных раздалося взрыва -
Внученька бабушку тоже любила.

Мне мама в детстве выколола глазки,
Чтоб я в шкафу варенье не нашел.
Теперь я не хожу в кино, и не читаю сказки,
Зато я нюхаю и слышу хорошо.

Дедушка внука очень любил,
Дедушка внуку кинжал подарил.
Дедушка тихо за печкой сидит -
Между лопаток подарок торчит.

Мальчик в конверт запечатал тротил,
Папе на письменный стол положил...
Сын на граните просил написать:
'Нечего было за двойку ругать'.

Папочка сына хотел отравить,
Просит в жаркое мышьяк положить.
Официант вдруг становится строже:
'Будет на двадцать копеек дороже'.

Маленький мальчик все время икал,
Папа на фельдшера курсы кончал.
Носик и ротик рукою закрыл,
Через пятнадцать минут отпустил.

Маленький мальчик стрелял из рогатки...
Папе на голову клеят заплатки.

Папа цветной телевизор чинил,
Фролушка штепсель в розетку включил...
Сказку теперь каждый день смотрит Фрол:
Не переключит отец на футбол.

Провод по дереву вьется змеей.
Мальчик схватился за провод рукой.
Папа склонился над кучкой углей:
'Где ж эти джинсы за двести рублей?'

_________________
Стыдить лжеца, шутить над дураком
И спорить с женщиной, — все то же
Что черпать воду решетом.
От сих троих избавь нас, Боже!

Ну сравнили то же... хотя и классика, детская...

А автор стиха про лошадь является, оказывается Ш.Бодлер. Вот полностью:



ПАДАЛЬ

Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.

Все это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты - навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.

_________________
Книжник, но не фарисей!

Так.... понеслось..........

_________________
Вот и все...

ИТ, ага, опять пришел поручик Ржевский и все опошлил!

Странный мальчонка по лесу гулял -
Хоботом птиц на деревьях пугал,
После копытами в лужу залез,-
Тихо качался Чернобыльский лес.

Ну, мёртвая, -- крикнул малюточка басом,
Рванул под узцы и быстрей зашагал.




Просто стихи. Любимые. Хорошие. Разные. ;-))

_________________
Книжник, но не фарисей!

Ещё из Олеси Николаевой.

*
Смерть представляетс в одушевленном виде,
то есть - живою,
паче же - особой женского пола.
Старой девой или вдовой военного; так - вполне пожилою,
разгадывательницей кроссвордов в журнале «Семь и школа».


Непременной общественницей, активисткой в ЖЭКе.
Может быть, даже работницей городского собеса
иль профсоюза, шарящей по картотеке
подслеповато, с кариесом во рту, без сугубого интереса.


И, пока она, зябко придвинувшись к батарее,
не ожидая ни премии, ни презента,
в небесные сияющие галереи
оформляет очередного клиента,


он тоскует примерно о том, что на целой тверди
только тьма неопрятная, скуки коса сажень,
и о том, что смерти нарядной себе не выгадал,
даже смерти,
золотой шестокрылой смерти себе не нажил!



* *

*
Вот как с Ольгою Седаковой, поэтессой,


нас в Италию отпустили двоих.
Поначалу она высокомерно поводила плечом,

потом перешла на «ты»,
и мы сдружились.
Даже шляпки купили с ней одинаковые - черные, из мягкой соломки -
и ходили в них
по Неаполю и Амальфи, словно кому-то снились...
«Знаешь, ты похожа на богатую шумную американку,

поэтому тебе все легко»,
- говорила она.
А я говорила: «А ты напоминаешь бедную
средневековую венецианку,
поэтому тебе все так трудно».
О, это Амальфи, карабкающееся
высоко

и свысока обнажающее кропотливую вычурную изнанку!

Бесконечные лесенки, башенки, балюстрады, балкончики,
круглые дворики - шик
южного садоводства, игра со светом и тенью,
но и цветного белья на веревке ветреная перебранка,
родовой язык
трапез семейных под кипарисом и пальмой,
и все это - сновиденья!

И конечно - видимый отовсюду - святого Андре -
апостола Первозванного белый храм:
здесь ночует еще Византия, здесь Рим клубится.
Молодое крепкое христианство вокруг него - по горам
глиняные свои селенья налепливает,
плетеные монашеские корзинки,
и тоже - снится.

И судьба, судьба все ту же прядет тройную,
девятерную нить
и шепчет, почти спокойно, почти бесстрастно,
что я и здесь тосковала бы. И здесь не могла бы жить...
А здесь так прекрасно жить.


Жить вообще прекрасно!




* *
*
Ах, как Леня - нынешний замминистра культуры - у нас танцевал!
Он выбиралс на середину комнаты и всегда оставался соло.
Он руки заламывал на затылок, он локтями неведомое писал.
Он легонечко так поводил ногами, как бы и не касаясь пола.

Словно он Господу говорил: Господи, Господи, вот он - я!
Я - Леня такой-то, Давид пред ковчегом Завета,
первенец Твой и любимец. Баловень, не сводящий края -
с краями, концы - с концами - от излишка восторга,

избытка света!

От чрезмерности, Господи, Господи, бытия,
от надмирности Твоего владычества, величия Твоих владений,
великолепи Твоего лица, Господи, вот он - я,
сын земнородной, танцовщик, певец и гений!

И никто не мог ему соответствовать, быть парой,

и все молчком
наблюдали, не смея соперничать:
он, как скрипка,
всеми струнами пел вдохновенно под Божьим смычком,
в водоеме воздушном плескалс самозабвенно, как Божья рыбка...
И когда уже стал замминистра, к нему на прием
я пришла и села на стул казенный.
Уныло, совсем устало
на меня смотрел человек сгоревший.
О деле моем
не хотел и знать.
Но, что-то припоминая, помог немало.

_________________
Если тебе трудно - значит, ты идешь в правильном направлении...

В продолжение темы страшилок вот такой вот боянчег

Сева на древо за вишней полез,
Сторож Матвей вынимает обрез.
Выстрел! Раздался пронзительный крик...
Сорок второй!? - ухмыльнулся старик


КАК БЫ НАПИСАЛИ ЭТОТ СТИХ...

О. Хайям
Плеч не горби, Матвей, и не нужно рыдать.
Гибель Севы ты можешь легко оправдать -
Столько вишен спас выстрелом, слава Аллаху!
Значит, осенью будет наливка опять

В. Шекспир
Любовь и смерть близки как две руки,
Но думал ли о том несчастный Сева,
Когда, морали общей вопреки,
Тайком полез за вишнями на древо?

Да, он любил! Любил их нежный вкус,
Их аромат, их сладкий сок и мякоть.
Но вынести не смог любовный груз,
И проиграл... О нём не надо плакать.

От бурной страсти обретя покой,
Лежит теперь он в зарослях шалфея,
Сражённый справедливою рукой
Сурового апостола Матфея.

По-разному приходит к нам любовь,
Но плата за неё известна - кровь.

М. Басё
Меток Матвей-сан.
Кровь юного самурая
Словно сакуры сок...

И. Крылов
Проказник Сева, малый лет семи,
Считал, как говорят, себе на горе,
Что вишни слаще на чужом подворье.
Подобное случается с детьми.
Хоть маменька по десять раз на дню
Твердила: "Бог воров накажет строго",
Но Сева все слова про Бога
Воспринимал как болтовню.
Решив откушать вишен всласть,
К соседу - шасть!
В саду он, с ловкостью медведя,
Залезть на дерево сумел,
Но так при этом нашумел,
Что всполошились все соседи.
И вот, уже, из-за ветвей,
На Севу смотрит дед Матвей.
Он, паутинку сняв с лица,
Одним движеньем быстро, ловко
Из-под полы достал винтовку
И взял на мушку стервеца.
Дуплет! Посыпалась листва,
И старец хмыкнул: "Сорок два".

Мораль: не хочешь пулю в свой живот -
Не разевай на плод запретный, рот.


А. Пушкин
Июльским солнышком согретый
Благоухает старый сад.
Мне с детства дорог запах лета
И спелых вишен аромат.
Читатель, ты, наверно, тоже,
Когда был малость помоложе,
Любил в соседский сад залезть,
Чтоб ягод с дерева поесть.
Вот точно так же юный Сева,
Увидев пышные сады,
И соблазнившись на плоды,
Решил отведать вишен с древа.
И ранним утром, словно вор,
Тайком полез через забор.

Не знал шалун, что спозаранку
Колхозный сторож дед Матвей,
Покинув тёплую лежанку,
В саду укрылся меж ветвей
И прихватил с собой берданку,
С которой в грозную "гражданку"
Уже командовал полком,
Слыв "Ворошиловским стрелком".
Он на непрошенного гостя
В прицел оптический глядит -
Хлопок! - и Сева вниз летит,
Ломая сучья, ветки, кости.
Убит воришка. Сторож рад,
Зарубку ставит на приклад.


М. Лермонтов
Скажи-ка, дядя, как так вышло,
Во всех садах пропали вишни
На целую версту?
И лишь у нас вокруг беседки
От спелых вишен гнутся ветки,
И смотрят с завистью соседки
На эту красоту.

Ох, любопытен ты, Ванюша!
Но если хочешь знать, послушай -
В деревне тут, у нас
Шпана шалила этим летом.
Нагрянут ночью, а к рассвету
В саду следа от ягод нету.
И так из раза в раз.

Сначала жители роптали
И письма-жалобы писали,
Прося шпану унять.
Но от начальства мало толку,
И вот тогда я втихомолку,
Достав из подпола двустволку,
Стал вишни охранять.

Да, нелегко достались вишни.
Бандитов сорок, даже с лишним,
Поймали мой жакан.
Последней жертвою был Сева.
Его я срезал прямо с древа.
А не захаживай налево,
Отпетый хулиган!

Зато теперь у нас порядок,
Никто в садах не топчет грядок
И ягоды не рвёт.
Вздохнули люди с облегченьем.
А я тебе на день рожденья
Сварю вишнёвое варенье
И сделаю компот.

Н. Некрасов
В каком году - не ведомо,
В каком краю - не сказано,
В деревне возле озера
Жил старый дед Матвей.
Росла у дома древняя
Развесистая вишенка -
Одна отрада дедушке,
Души не чаял в ней.

Но как-то тёмной ноченькой
Соседский отрок Всеволод
Незваный и непрошенный
Прокрался словно тать.
Решил по злому умыслу
Затеять штуку скверную
И с вишенки Матвеевой
Все ягоды сорвать.

Достал с заветной полочки
Старик свою двустволочку
И жахнул метким выстрелом
Злодею прямо в лоб.
А труп упрятал дедушка
В могилку возле вишенки
И сверху посадил ещё
Петрушку и укроп.

И. Северянин
Это было в деревне в середине июля,
Когда сочные вишни созревали в саду,
Когда вечером синим пела песни зозуля,
И лягушки ей хором подпевали в пруду.

Ах, пурпурные вишни - квинтэссенция лета,
Вы - магнит для поэтов и мечта поэтесс.
И поэтому Сева, несмотря на запреты,
На Матвеево древо грациозно полез.

В тишине грянул выстрел, и смертельная пуля
Погубила поэта, погасила звезду...
Это было в деревне в середине июля,
Когда сочные вишни созревали в саду.

С. Есенин
Плач тальянки еле слышен,
А на огненной заре
Заалели гроздья вишен
У соседа во дворе.

На скамейке возле хлева
Парень девке подмигнёт -
Жди, подруга-королева,
Сева ягод принесёт.

Вечер бархатный спустился,
А в тени густых ветвей
С карабином притаился
Хитрый сторож дед Матвей.

В чарах звёздного напева
Мотыльки пустились в пляс.
Не дождётся девка Севу -
У Матвея меткий глаз.

В. Маяковский
В самом разгаре лето.
В саду у деда Матвея
Густо висят на ветках
Вишни, кровью алея.

Кто там словно разбойник
Тайно лезет на древо?
Сорок второй покойник -
Сева! Сева! Сева!

Б. Пастернак
Писать об этом нелегко,
Но было дело:
Алела вишня высоко.
Одна алела.

Рассудок Севе говорил:
"Не лезь! Не близко",
Но дух упрямства победил,
Хотелось риска.

Направо бросил цепкий взгляд,
Потом налево,
Забыл лишь посмотреть назад,
К несчастью, Сева.

Он вверх по дереву тайком
Полез несмело.
Алела вишня высоко.
Одна алела.

Наверно Севе на беду,
Назло Морфею
Не спится сторожу в саду,
Стрелку Матвею.

Заметил "гостя" и узнал
Повадку вора.
И прозвучал в тиши сигнал -
Щелчок затвора.

Сверкнул как стеклышко очков
Зрачок прицела.
Алела вишня высоко.
Одна алела.

И вот уж Всеволод достиг
Желанной ветки,
Но грянул выстрел в этот миг
И очень меткий.

Так, нитку жизни оборвав
На верхней ноте,
Матвей пометил: "Сорок два"
В своём блокноте.

На землю сорванным листком
Летело тело.
Алела вишня высоко.
Одна алела.

А. Барто
Не укрыла Севу ветка,
Дед Матвей стреляет метко.
От воришек вишни спас
Сторож сорок с лишним раз.

Р. Рождественский
Об этом, товарищ, не вспомнить без слёз.
Стоял возле речки богатый колхоз.
Там в пышном саду, что у края села,
Высокая вишня,
Высокая вишня,
Высокая вишня привольно росла.

Сынок председателя, шустрый малец
Решил, пока занят на поле отец,
Залезть в этот сад и ни свет ни заря
Общественных вишен,
Общественных вишен,
Общественных вишен поесть втихаря.

На дерево Сева стремительно влез,
Но сторож заметил и поднял обрез.
Взметнулись вороны как чёрный салют:
А люди решили,
А люди решили,
А люди решили - ученья идут.

Стоял председатель в глубокой тоске,
Сползала скупая слеза по щеке.
Но сторожу он, несмотря на печаль,
За верную службу,
За верную службу,
За верную службу повесил медаль.

Л. Филатов
Из знакомых мне людей
Рыжий Севка-прохиндей,
Заявляю фицияльно,
Был ворюга и злодей.

Подтверждаю, энтот гад
Трижды лез в Матвеев сад,
Тырил ягоды мешками.
Вон, под вишней компромат.

Ну, Матвей-то не дурак,
Сам всё знает - что да как.
Сел с ружьём в саду в засаду,
Чтоб пресечь сей кавардак.

Видит - Севка словно тать
Лезет вишню обметать.
Он и выстрелил навскидку.
В чём промблема, вашу мать?

Да, конфуз на энтот раз
Приключился здесь у нас:
Целил в задницу и солью,
А попал-то пулей в глаз.

Не пойму, ядрёна вошь! -
Сорок раз одно и то ж.
То ли мушка покосилась,
То ль он в снайперы не гож?

Рэй сенкс.
Боянчик очень даже ниего.

_________________
Вот и все...

Максимилиан Андреевич Волошин

Отроком строгим бродил я
По терпким долинам
Киммерии печальной,
И дух мой незрячий
Томился
Тоскою древней земли.

В сумерках,
В складках глубоких заливов
Ждал я призыва и знака,
И раз пред рассветом,
Встречая восход Ориона,
Я понял
Ужас ослепшей планеты,
Сыновность свою и сиротство...
Бесконечная жалость и нежность
Переполняют меня.
Я безысходно люблю
Человеческое тело.
Я знаю пламя,
Тоскующее в разделенности тел.
Я люблю держать в руках
Сухие горячие пальцы
И читать судьбу человека
По линиям вещих ладоней.
Но мне не дано радости
Замкнуться в любви к одному:
Я покидаю всех и никого не забываю.

Я никогда не нарушил того, что растет,
Не сорвал ни разу
Нераспустившегося цветка;
Я снимаю созревшие плоды,
Облегчая отягощенные ветви.
И если я причинял боль,
То потому только,
Что жалостлив был в те мгновенья,
Когда надо быть жестоким,
Что не хотел заиграть до смерти тех,
Кто, прося о пощаде,
Всем сердцем молили
О гибели...
1911

_________________
Легко в церковь ходить. Тяжело Церковью ходить.

Максимилиан Андреевич Волошин

Россия(1915 г.)

Враждующих скорбный гений
Братским вяжет узлом,
И зло в тесноте сражений
Побеждается горшим злом.

Взвивается стяг победный...
Что в том, Россия, тебе?
Пребудь смиренной и бедной –
Верной своей судьбе.

Люблю тебя побеждённой,
Поруганной и в пыли,
Таинственно осветлённой
Всей красотой земли.

Люблю тебя в лике рабьем,
Когда в тишине полей
Причитаешь голосом бабьим
Над трупами сыновей.

Как сердце никнет и блещет,
Когда, связав по ногам,
Наотмашь хозяин хлещет
Тебя по кротким глазам.

Сильна ты нездешней мерой,
Нездешней страстью чиста,
Неутолённой верой
Твои запеклись уста.

Дай слов за тебя молиться,
Понять твоё бытиё,
Твоей тоске причаститься,
Сгореть во имя твоё.

17 августа 1915, Биарриц


Святая Русь

A.M. Петровой

Суздаль да Москва не для тебя ли
По уделам землю собирали
Да тугую золотом суму?
В рундуках приданое копили
И тебя невестою растили
В расписном да тесном терему?

Не тебе ли на речных истоках
Плотник-Царь построил дом широко –
Окнами на пять земных морей?
Из невест красой да силой бранной
Не была ль ты самою желанной
Для заморских княжих сыновей?

Но тебе сыздетства были любы –
По лесам глубоких скитов срубы,
По степям кочевья без дорог,
Вольные раздолья да вериги,
Самозванцы, воры да расстриги,
Соловьиный посвист да острог.

Быть царёвой ты не захотела –
Уж такое подвернулось дело:
Враг шептал: развей да расточи,
Ты отдай казну свою богатым,
Власть – холопам, силу – супостатам,
Смердам – честь, изменникам – ключи.

Поддалась лихому подговору,
Отдалась разбойнику и вору,
Подожгла посады и хлеба,
Разорила древнее жилище
И пошла поруганной и нищей
И рабой последнего раба.

Я ль в тебя посмею бросить камень?
Осужу ль страстной и буйный пламень?
В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,
След босой ноги благословляя, –
Ты – бездомная, гулящая, хмельная,
Во Христе юродивая Русь!

19 ноября 1917, Коктебель

_________________
Легко в церковь ходить. Тяжело Церковью ходить.

Снова Олеся Николаева

* * *

Здесь уже давно не летают птицы —
только голуби с воробьями пространство тратят.
Здесь соседская дочка мечтает уйти в блудницы —
говорит: у них жизнь интересней и больше платят.

Впрочем, здесь слова перепутаны — словно пакля,
разве что затыкают щели к скончанью века.
И когда потолкаешься с биржевиками — маклер
сам вдруг выглянет из тебя, отгибая веко...

Как легко поддаться на это веденье мер, уловок
и причинно-следственных скреп — эти все сквозные
линии сериалов, маркетингов, маркировок...
Я все буквы угадываю, особенно заказные!

А царевна-жизнь, как пленница чародея,
то корысти ищет, то копит злую сутулость.
И любая синица в руке у нее, немея,
задыхается... Она уже задохнулась!



Аскетические упражнения

Не хочу играть в ваши игры, угадывать ваши буквы.
Лишь свои со своими могут соперничать так, стараться...
Лучше буду сажать на полях монастырских брюкву —
исключительно корнем кверху, по слову старца.

И за то, что бьет меня оторопь, оробь,
и за сердце ленивое, спрятанное в чулане,
я себя достану, столкну в крещенскую прорубь,
вынырну в самом Иордане!

...Я себя поведу, как коня под уздцы, вола — на аркане,
иль как водит цыган косолапого за ошейник,
иль как водит слова язык на уздечке, а не
пустомелет, словно дремучий лес, полевой репейник.

Никогда душа не отыщет родины краше
языка родного, где столько вещиц священных
и корней, уводящих в небо, и меда в чаше
для его херувимов пленных!




ПЛАЧ ПО ИОНЕ-ПРОРОКУ

Пророк!
Пророк — а в Тарсис как бежал
от повелений Господа! Причина
в том, что Господь велел ниневитян
предупредить о высочайшем гневе,
коль не покаются. Иона ж знал: они
враги и чужаки для иудеев
и не желал их покаянья.
Что ж,
в смятении взошел он на корабль,
плывущий в Тарсис иль куда угодно,
подальше от Господнего лица
и прочь от Ниневии ненавистной.
Но тут — поднялся ветер поперек,
и буря, буря разразилась в море...
От Господа бегущий — крепко спал
в глубоком трюме...
Так и я, о Боже.
Душа моя глубоко в трюме спит,
меж тем, как ураган срывает снасти,
и корабельщик молится богам
буквально всем, каких он знает. Бурю
они не усмиряют. Моряки
кидают жребий: кто же в ней виновник?
И жребий выпадает на меня.

А я все сплю и сплю. Мне снится сад,
два белых кресла — так, чтоб с глазу на глаз
сидящие могли поговорить
и помолчать, не замечая пауз
между речами: щуриться на свет
и вдаль глядеть — такое же занятье
и той же важности, что и писать портрет,
или пейзаж, или письмо. Молчанье
двоих естественно, когда в запасе жизнь,
стрекозы радости трепещут возле горла,
и некуда и незачем бежать,
и глас Господень вроде дуновенья...

Меж тем — трясут Иону моряки
и будят, и бранятся — слово «буря»
срослось у них с губами. «Ты, — кричит
корявый коренастый кормчий, — знаешь
свою вину. Так нас освободи
от соучастья в ней!» Иона медлит
и, наконец, им говорит в ответ:
«Один исход — меня швырните в море
и будете свободны, ибо я —
меж вами прячусь от Господня ока
всевидящего, длани я бегу
всепроникающей и устремляюсь в бездны
от Содержащего и бездны, и моря,
высоты, дали, корабли, созвездья,
людей и выродков. И вас не пощадит
возмедие: накроет с головою,
покуда с вами я, пока глядит
звезда погибели, покуда вы со мною». —
сказал Иона.
И, своих богов
призвав в свидетели, испуганные люди
его бросают с корабля в пучину:
Иона тонет, бури — будто нет.

В саду меж тем смеркается, но свет
еще сквозит сквозь тонкие деревья
и делает их четкими, как память
о том, что сердцу дорого: порой
какая-нибудь черточка, подробность
бывает для нее дороже сути,
и жест — живее рук, и колорит
красноречивей самого сюжета.
Особенно, когда за всем стоит
какая-то фигура умолчанья:
все тени здесь, все шорохи — ее,
все мелочи — вплоть до шмеля в тигровой
велюровой рубашке, вплоть до жаб
узорчатых, до юной вишни — в белых
перчатках прихоти и — до лиловых стен,
на западе воздвигнутых, вплотную
к концу Вселенной... Вплоть до темноты,
в саду плетущей черные корзинки.

...Смеркается. Совсем темно. Пророк
спокойно спит под загорелой тыквой.
Ниневитяне приняли его
и, выслушав, во вретище и пепле
покаялись. И миновал их гнев
Господень. Долгожданный Тарсис
давным-давно остался за кормой,
корабль теперь иную ищет гавань
и ловит, ловит ветер в паруса,
едва ли вспоминая об Ионе.
Ну, все пошло обычным чередом.
И все устроилось. Все выполнили волю
Всевышнего... И только я одна
уязвлена прошедшим. К покаянью
не привела своих неневитян
и корабельщикам своим не возвестила:
«Из-за меня вы терпите беду.
И гибнете из-за летящей в бездну.
Так скиньте виноград горчащий — в море,
вино прокисшее, подмокший грешный порох,
зерно горчичное, подточенное мышью,
и высохшие каменные смоквы, —
весь этот хлам безумья, мертвый груз!
Пусть сила Божия меня поглотит, словно
Иону — кит, и вынесет туда,
куда захочет...»
Тыква над Ионой
к утру засохла. Оголтелый зной
палит Иону, и Иона плачет
о неживой защитнице своей,
о нише радостной, о золотом покрове,
в полуденной пустыне затяжной.

И сад мой — мертв. В его глухой черте
уж некому сидеть, а если даже,
кто и надумает, — так самозванец, тать,
двойник загримированный, обманщик.
С такими никогда не говорят
и не молчат, но мчатся что есть мочи
оттуда прочь. И все сады — горят.
Но пламя их — не озаряет ночи.

_________________
Если тебе трудно - значит, ты идешь в правильном направлении...

Что там за занавеской тьмы?
В гаданиях запутались умы.
Когда ж порвется с треском занавеска,
Увидим все, как заблуждались мы.

Омар Хайям