Фрагмент из книги "Сны земли".Кажется, в жизни часто бывают положения, когда действовать — грех, и не действовать — тоже грех; иногда я действовал и принимал на себя грех действия, а иногда бездействовал и принимал грех бездействия. Незначительные масштабы событий не опьяняли, и время от времени возникало чувство, что все эти грехи, словно жернова, висят на моей шее. К сожалению, в большой истории гораздо легче запутаться. Масштабы так велики, что жернов превращается в пьедестал, и герой, встав на него, заживо бронзовеет. И тогда уже он не сознает, что благими намерениями вымощен ад.
Если бы Александр Исаевич увидал вдруг все эти опасности, он, наверное, замолчал бы, а потом стал писать иначе, другое. И может быть, написал бы Исповедь человека, поднявшего меч. Это была бы замечательная книга...
Мне возразят, что Солженицын не подымал меча; что он только книги писал. Но убивать можно и словом. Я понимаю неизбежность ран, нанесенных полемическим выпадом; но права ранить и калечить ближнего — не принимаю. Мой спор с Александром Исаевичем начался отчасти из-за одной реплики в "Круге": "Говорить все можно". (Прошу извинения, что цитирую са-миздатский вариант, прочитанный в 1967 г., и не могу указать страницы.)
Я не толстовец. На фронте мне приходилось удерживать бегущих солдат, стреляя в воздух. Будь паника серьезней, кто знает, что пришлось бы делать. От греха не уйдешь. И не грех мне страшен, а непонимание греха, однозначная оценка действия как хорошего (или дурного) поступка.
Какие-то североамериканские индейцы, убив врага на войне, (то есть совершив подвиг), потом несколько недель жили в лесу, проходя очистительные обряды, прежде чем обычай позволял им вернуться к своим родичам. Цивилизованные рационалисты этого не понимают. Все для них или хорошо (и только хорошо), или дурно (и только дурно ); третьего не дано...
Вход
Регистрация
Библиотека
Правила
FAQ
Поиск