http://www.sakharov-center.ru/publicati ... PartID=806Механизмы "большого террора". С самого начала массовые операции были рассчитаны на превышение установленных свыше "контрольных показателей", о чем свидетельствовал предусмотренный в приказе № 00447 порядок согласования с Москвой дополнительных карательных "лимитов". Сам механизм операций, определенный в приказах наркома внутренних дел, был нацелен на прогрессирующий рост числа арестованных.
После получения утвержденных свыше "лимитов" в областных и краевых управлениях созывались совещания начальников городских и районных отделов НКВД, на которых определялись более конкретные задания, в том числе составлялись списки "антисоветских элементов". В объяснительной записке, составленной в 1956 г., бывший начальник Кожевниковского районного отдела НКВД (Новосибирская область) так описал процесс их составления: "Я пересмотрел все имеющиеся в райотделении материалы (агентурные разработки и др.), составил список, точно не помню, на какое количество, кажется, на 150 или 160 человек. В список были включены бывшие кулаки, антисоветски активные церковники и сектанты, бывшие участники Колыванского контрреволюционного восстания, часть административно-ссыльных, бывших белогвардейцев и т.п., проводившие антисоветскую агитацию и высказывавшие повстанческие и террористические настроения" [68] .
Судя по всему, описанный способ составления списков был типичным для первого этапа операции. Если же полученные таким образом данные не достигали "контрольных цифр", чекисты применяли иную методику.
Например, начальник Белозерского оперативного сектора УНКВД Вологодской области Власов и его помощники, получив задание по "разработке и выявлению кулацких, антисоветских элементов, занимающихся контрреволюционной деятельностью", "прибыли в исправительно-трудовую колонию № 14 под видом медицинской комиссии якобы для отбора и направления осужденных в другие колонии. Отобрав здесь из отбывающих наказание 100 человек, Власов и его сотрудники составили подложные протоколы допросов обвиняемых, якобы сознавшихся в совершении тягчайших государственных преступлений. Подписи обвиняемых на этих протоколах были получены под видом подписей о свидетельствах о болезни". Сфабрикованные таким образом дела были переданы в областную "тройку", и все 100 человек были расстреляны [69] .
После проведения арестов начиналось оформление следственных дел для направления на рассмотрение "троек". Следственные дела состояли в основном из "признаний" самого арестованного в "шпионаже", своей причастности к "подпольным террористическим организациям" и т.п. и показаний арестованных друг на друга. Никакие другие обвинительные материалы не требовались. Однако получить такие "признания" было непросто, так как многие арестованные отказывались клеветать на себя и других. Для принуждения к даче показаний использовались различные методы, о которых сохранилось огромное количество свидетельств в документах и мемуарной литературе.
Самый простой способ заключался в прямой фальсификации протоколов допросов, когда следователи сами составляли признательные показания и сами же их подписывали, иногда даже ни разу не вызвав заключенного на допрос.Поскольку приговоры в большинстве случаев выносились заочно и без вызова подсудимого на заседание "тройки", фальсификация никак не могла быть обнаружена. Распространенной была практика вписывания новых "показаний" в уже подписанный подследственным протокол. Широко использовались провокаторы и лжесвидетели, готовые дать любые показания. Из заключенных вербовались "активисты", которые вели так называемую "внутрикамерную обработку": оказывали моральное давление на сокамерников, которые не соглашались подписывать показания, пугали их, советовали облегчить свою судьбу, пойти на сговор со следствием и т.п. [70]
Само пребывание в переполненных тюрьмах, в антисанитарных условиях, на полуголодном пайке было ужасной пыткой, ломавшей многих людей. Однако во многих случаях этого было недостаточно, и тогда для получения "признательных" показаний применялись пытки. Документов и мемуарных свидетельств об этом существует множество, значительная их часть опубликована [71] . Все источники рисуют в основном одинаковую картину преступлений, творимых в застенках НКВД.
Одним из самых распространенных был так называемый "конвейерный" метод допроса, когда сменявшие друг друга следователи беспрерывно допрашивали заключенного в течение многих дней, лишая его сна, заставляя все время стоять или сидеть в неудобном положении. Как правило, такие допросы дополнялись избиениями и другими пытками. Советские карательные органы превратились в это время в одну из самых преступных и жестоких репрессивных служб, когда-либо существовавших в истории человечества. Некоторое представление о том, что творилось в 1937–1938 гг. в застенках НКВД, дают документы, публикуемые в приложении к данному разделу (см. док. № 2, 3).
Признания, полученные под пытками, давали адреса для новых арестов. Операция ширилась по веерному принципу. Это в полной мере отвечало установке ее организаторов на высокие количественные показатели и громкие разоблачения. Следуя примеру московских открытых процессов, местные руководители старались сфабриковать максимальное количество коллективных дел, "вскрыть" как можно больше разветвленных "контрреволюционных организаций". Например, нарком внутренних дел Татарии В. Михайлов давал своему заместителю М. Шелудченко следующие письменные указания (они стали известны после ареста обоих в 1939 г.): "Грош цена будет делу, если не получим выход за кордон, в частности в Японию, Германию [...]. Требуются факты подготовки к террористической деятельности [...]. Все внимание к групповым делам с выходом на центр или за кордон [...]. Низовку немедленно изъять, причем увязывать в группу человек 150–200 […]. Одиночек брать только в крайнем случае, не стоит последними загружаться [...]. Я думаю, что по линии только контрреволюционных националистических формирований мы должны взять 2–3 тыс. Я буду просить 5–8 тыс. человек (имеется в виду согласование в Москве новых "лимитов". – О.Х.), так как мы работали слабо и участок еще не начат" [72] .
Расширение масштабов репрессий и повышенная активность руководителей местных управлений НКВД определялись позицией руководства страны, которое поощряло "передовиков" и охотно санкционировало новые "лимиты" на аресты и расстрелы. К началу 1938 г. по приказу № 00447 было осуждено более 500 тыс. человек [73] . Это означало, что первоначальные плановые цифры, утвержденные в июле 1937 г., были значительно превышены.
Судя по документам, большая часть дополнительных разрешений на репрессии была выдана в виде приказов или распоряжений Ежова, формально не утвержденных Политбюро, но согласованных со Сталиным. Например, 15 августа 1937 г. начальник управления НКВД по Омской области Горбач прислал на имя Ежова телеграмму, в которой сообщал, что на 13 августа по области по первой категории его управлением было арестовано 5444 человека [74] , и просил увеличить "лимит" по первой категории до 8 тыс. человек. Ежов передал телеграмму Сталину, который наложил резолюцию: "Т. Ежову. За увеличение лимита до 8 тысяч" [75].Аресты и расстрелы, произведенные в 1937 г., приобрели столь значительный размах, что, казалось, карательные операции должны были на этом прекратиться, тем более что все они первоначально планировались только на вторую половину 1937 г. Однако 31 января 1938 г. Политбюро приняло сразу два решения, которые предопределили новую волну террора. Во-первых, НКВД было разрешено "продолжить до 15 апреля 1938 г. операцию по разгрому шпионско-диверсионных контингентов из поляков, латышей, немцев, эстонцев, финн[ов], греков, иранцев, харбинцев, китайцев и румын, как иностранных подданных, так и советских граждан", и провести до 15 апреля аналогичную операцию, и "погромить кадры болгар и македонцев, как иностранных подданных, так и граждан СССР" [76]. Во-вторых, Политбюро приняло предложение НКВД "об утверждении дополнительного количества подлежащих репрессии бывших кулаков, уголовников и активного антисоветского элемента".
К 15 марта в рамках операции по приказу № 00447 предписывалось дополнительно репрессировать 57 200 человек, из которых 48 тыс. расстрелять. Соответственно продлевались и сроки полномочий "троек"[77] . Все это означало, что действие приказа № 00447, первоначально определенное в четыре месяца, продлевалось, по крайней мере, еще на такой же срок. Вдобавок 1 февраля 1938 г. Политбюро утвердило 12-тысячный "лимит" на расстрел в дальневосточных лагерях, а еще через две недели разрешило "НКВД Украины провести аресты кулацкого и прочего антисоветского элемента и рассмотреть дела на "тройках", увеличив лимит для НКВД УССР на 30 тыс."[78] .
Существовали, по крайней мере, две причины, обусловившие продолжение массовых репрессий в 1938 г. С одной стороны, в 1937 г. чекисты просто не успели справиться с огромным потоком как уже арестованных "врагов", так и намеченных к арестам. С другой – операции 1938 г. не были просто завершением акций 1937 г., а имели собственные задачи, охватывая новые категории населения, которые руководство страны считало потенциально опасными. Инструкции на этот счет НКВД получал непосредственно от Сталина. Так, 17 января 1938 г. вождь писал Ежову: "Линия эсеров (левых и правых вместе) не размотана [...]. Нужно иметь в виду, что эсеров в нашей армии и вне армии сохранилось у нас немало. Есть у НКВД учет эсеров ("бывших") в армии? Я бы хотел его получить, и поскорее. Есть у НКВД учет "бывших" эсеров вне армии (в гражданских учреждениях)? Я бы хотел также получить его недели через 2–3 [...]. Что сделано по выявлению и аресту всех иранцев в Баку и Азербайджане? Сообщаю для ориентировки, что в свое время эсеры были очень сильны в Саратове, в Тамбове, на Украине, в армии (комсостав), в Ташкенте и вообще в Средней Азии, на бакинских электростанциях, где они и теперь сидят и вредят в нефтепромышленности. Нужно действовать поживее и потолковее". Таким образом, Сталин назвал новые адреса репрессий и фактически давал указание о продолжении операции. Вероятно, существовали и другие подобные письма, пока не обнаруженные.
Однако, судя по всему, в 1938 г. осуществление приказа № 00447 не получило большого размаха, хотя карательные операции, предусмотренные им, на деле продолжались дольше намеченного срока (дополнительные "лимиты" на репрессии "антисоветских элементов" Политбюро утверждало еще и в августе 1938 г.). Взамен на первое место вышли репрессии против "национальных контрреволюционных контингентов". Они были столь масштабны, что в Москве не успевали утверждать так называемые "альбомы", или списки осужденных. В итоге было решено отказаться от "альбомного" порядка согласования приговоров и передать право их окончательного утверждения на места. 15 сентября 1938 г. Политбюро удовлетворило предложение НКВД о создании так называемых "особых троек" в составе первого секретаря обкома, крайкома или ЦК нацкомпартии, начальника соответствующего управления НКВД и прокурора области, края или республики, которые получили право в двухмесячный срок самостоятельно, без последующей посылки в Москву, утверждать оставшиеся нерассмотренными "альбомы".
Решения "особых троек" немедленно приводились в исполнение [79] . В сентябре – ноябре 1938 г. ими было осуждено 105 тыс. человек, из которых свыше 72 тыс. были приговорены к расстрелу. По подсчетам сотрудников общества "Мемориал", за все время осуществления "национальных операций", т.е. с 25 августа 1937 г. по 15 ноября 1938 г., по общему счету было осуждено 335,5 тыс. человек, из них к расстрелу – 247,2 тыс. [80]
Как следует из ведомственной статистики НКВД, которая большинством исследователей признается достаточно достоверной, в 1937–1938 гг. органами НКВД (без милиции) было арестовано 1 575 259 человек, из которых 87,1% были привлечены по политическим статьям. Из 1 344 923 осужденных в эти годы более половины, или 681 692 человека, было приговорено к расстрелу (353 074 – в 1937 г. и 328 618 – в 1938 г.) [81] . В целом эти цифры, хотя и нуждаются в дальнейшем уточнении, отражают истинные масштабы "большого террора".
Новые источники, и прежде всего многочисленные региональные мартирологи и "книги памяти" (списки расстрелянных в 1937–1938 гг.), позволяют конкретизировать социальный состав жертв "большого террора". Они показывают, что большинство репрессированных составляли простые граждане, а вовсе не "начальники" и разного рода чиновники. Обработка материалов "Ленинградского мартиролога", например, показала, что из 8 тыс. расстрелянных в августе – октябре 1937 г. примерно 26% составляли рабочие, 31% – служащие, 23% – крестьяне, 2,5% – кустари, около 16% – лица без определенных занятий, пенсионеры, студенты, военные, служители культа [82]. Из 19,5 тыс. человек, зафиксированных в "Книге памяти" жертв политических репрессий Томской области, более 33% составляли крестьяне, 26% – служащие, 27% – рабочие, 5% – лица без определенных занятий, по 2% – учащиеся и военнослужащие и 1% – служители культа [83] . Из 13 тыс. человек, вошедших в "Книгу памяти" Новгородской области, 33% составляли рабочие, 44% – крестьяне, 16% – интеллигенция и 6% – священнослужители [84] .
Завершились массовые карательные операции так же централизованно, как и начались. Директивой СНК и ЦК ВКП(б) от 15 ноября 1938 г. деятельность "троек" была прекращена85 . Сигнал к окончанию "массовых операций по арестам и выселению" был дан постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября86 . Через неделю Н.И. Ежов был освобожден от должности наркома внутренних дел и на его место назначен Л.П. Берия.
Прекращение "большого террора" сопровождалось частичной реабилитацией. Согласно отчетам ГУЛАГа, всего в 1939 г. из лагерей было освобождено 223 622 человека. Скорее всего, значительную их часть составляли уголовные преступники и лишь малую долю – арестованные по политическим статьям. Во всяком случае, количество осужденных за "контрреволюционные преступления" в исправительно-трудовых лагерях с 1 января 1939 г. по 1 января 1940 г. сократилось менее чем на 10 тыс. – с 454 432 до 444 999. Больше шансов выйти на свободу было у тех арестованных, кто в конце 1938 г. еще находился под следствием. Поскольку некоторые чекисты, участвовавшие в фабрикациях дел, сами попали в застенки НКВД по обвинению во вражеской деятельности, постольку у арестованных появлялась надежда быть признанными жертвами врагов, пробравшихся в "органы". Вообще власти охотнее освобождали арестованных, не попавших в лагерь, чем тех, кому было суждено пройти все круги репрессивной системы.
Противодействие террору. Очередной поворот к "восстановлению норм социалистической законности" сопровождался мощной пропагандистской кампанией, призванной разъяснить причины трагедии, только что пережитой страной. В ход была пущена версия, будто террор был спровоцирован деятельностью так называемых "клеветников", писавших доносы на честных советских граждан. "Клеветников" клеймили в печати, а некоторых показательно отдали под суд.
Мнение о том, что доносы не просто стимулировали террор, но и предопределили его невиданные масштабы, распространено до сих пор. Только недавно у историков появилась возможность на основе документов скорректировать эти представления.
Изучение механизмов "большого террора" показывает, что чекисты использовали доносы лишь как подсобный материал, отдавая предпочтение совсем иным методам выявления "врагов". Массовые аресты проводились первоначально на основе картотек НКВД, а затем преимущественно на основе "показаний", выбитых следствием [87]. Причины этого очевидны: доносы шли, так сказать, нерегулируемым потоком и не могли гарантировать должный размах репрессий. Таким образом, методы, принятые на вооружение чекистами, вовсе не предполагали широкого участия "общественности".
Это, конечно, не означает, что террор не оказал огромного и разрушительного воздействия на состояние общественной морали. Страх пробуждал в людях жестокость, ксенофобию, низменные чувства. Известны, к примеру, многочисленные факты доносов на соседей с целью получить их комнату в коммунальной квартире.
Однако были и примеры противоположного поведения, пусть и немногочисленные. Часть жертв 1937–1938 гг. составили те, кто отказывался верить в виновность объявленных НКВД "врагами народа" коллег, родных, близких, пытался помочь пострадавшим и в меру своих сил остановить произвол. Такие люди существовали на всех этажах общественного здания. Сведения о них дают протоколы заседаний бюро областных и краевых комитетов ВКП(б), на которых рассматривались дела исключенных из партии. Значительным был поток исключений за отказ порвать связи с арестованными родственниками. 50-летний мастер Серпуховской ткацкой фабрики, член партии с 1921 г. Д.Ф. Ермилов подавал в КПК при ЦК ВКП(б) и горком партии заявления, в которых "выражал недоверие органам НКВД и настоятельно требовал от горкома проверить правильность действий Серпуховского отделения НКВД при аресте двух братьев его жены, осужденных и сосланных за контрреволюционную агитацию". Несмотря на то что Cерпуховской горком "дважды обсуждал вопрос о непартийных взглядах" Ермилова, тот "категорически отказался признать свои ошибки" и в итоге в феврале 1938 г. был исключен из партии [88]. Не менее решительно действовала пенсионерка И.Г. Смирнова. Ее муж, сын бывшего фабриканта, был арестован и осужден как "враг народа" в декабре 1936 г. Не смирившись с этим, Смирнова, как отмечалось в материалах дела, "осуждает органы прокуратуры", "обвиняет в клевете на своего мужа органы НКВД" и "пытается добиться его освобождения". В ответ на это последовало решение бюро Наро-Фоминского райкома об исключении Смирновой из партии. Решение подлежало утверждению бюро Московского обкома. У приглашенной на его заседание Смирновой оставался шанс покаяться, напомнить о своих заслугах, но она вновь заявила, что "мужа арестовали незаконно". Обком утвердил решение райкома [89].
За несколько месяцев до этого бюро Оренбургского обкома согласилось с исключением из партии Е.П. Герасимовой, которая таким образом поплатилась за попытку защитить своего мужа на суде [90]. У жительницы Коломны Б.И. Катарской в 1937 г. арестовали мужа, троих сыновей, сестру и жену сына. Катарская доказывала, что они невиновны, выражала "недовольство органами НКВД", носила передачи арестованным родственникам и за это была исключена из партии [91]. "После арестов братьев неоднократно ходила в следственные органы для выяснения причин их ареста, на партсобрании выражала недоверие органам НКВД" работница Истринской птицефабрики Э.О. Маркевич [92]. Киевский рабочий, член партии с 1921 г. У.И. Старовойтов был исключен из ВКП(б) за то, что после ареста сына как врага народа "высказывал сомнения в правдивости ареста" и носил сыну передачи [93]. Уральский рабочий Н.А. Игнатов, член партии с 1926 г., лишился партбилета за то, что после ареста брата "делал ему передачи и поддерживал письменную связь, и продолжает утверждать, что его брат арестован невинно" [94].
Поводом для преследования во многих случаях были даже не открытые сомнения в виновности арестованных и обоснованности действий НКВД, а, казалось бы, политически нейтральные ходатайства об их освобождении. Так, диспетчер Муромского паровозного депо Б.Г. Буйлов остался без работы и партбилета потому, что посмел ходатайствовать за арестованных братьев перед наркомом путей сообщения Кагановичем [95]. Заведующего домом культуры из Ак-Булакского района Оренбургской области Д.И. Богатыря та же судьба постигла за сбор документов, необходимых для составления прошения о реабилитации отца [96]. За поездки на свидание к осужденным мужьям, передачу им посылок были исключены из партии заведующая хозяйством артели живописцев из Павлово-Посадского района Московской области М.П. Глазунова, жительница Серпухова П.Г. Овсянникова, член ВКП(б) с 1932 г. из Щелковского района Московской области Е.В. Важенкова, Р.Б. Дурач из Таганрога [97]. А в деле ткачихи Истомкинской фабрики Ногинского района Московской области Д.В. Стариченковой было записано: "переписывается и морально поддерживает" арестованного мужа [98].
Из приведенных выше фактов вовсе не следует делать вывода, что в защиту репрессированных выступали исключительно их родственники. Нередко в этой роли оказывались друзья, знакомые, коллеги, то есть люди, которые могли просто отойти в сторону, промолчать, прервать знакомство. В архивных документах сохранилось много свидетельств подобной взаимопомощи и солидарности. Так, И.А. Каплан из Ленинского района Московской области после ареста "врага народа" Павлова приютила у себя его жену и "выражала ей сочувствие". Каплан исключили из партии [99]. Тогда же за связь с "арестованным троцкистом Яковенко" лишился партийного билета Г.Г. Коломеец, механик гаража кунцевского завода № 46 (Московская область) [100]. В марте 1938 г. бюро Ростовского обкома утвердило решение об исключении из партии сотрудника Неклиновского райкома В.Г. Алексеенко, "который длительное время находился в дружеских отношениях с Вахольдером (враг народа). После разоблачения Вахольдера Алексеенко продолжал посещать семью Вальходера" [101]. В Дмитриевском районе Курской области был исключен из партии М.И. Клиндухов, главный механик совхоза. Как говорилось в деле, он "имел тесную связь с врагом народа Столяровым, часто посещал квартиру Столярова. После ареста Столярова Клиндухов на автомашине совхоза вместе с женой Столярова ездил в Льговскую тюрьму для передачи заключенному вещей и продуктов, писал записку Столярову" [102].
Все эти частные примеры (см. также док. № 4) можно подкрепить некоторыми данными из разряда партийной статистики. Среди 49 тыс. человек, исключенных из партии за первую половину 1938 г., числилось 26 тыс. "врагов народа", около 5 тыс. их "пособников" и немногим более тысячи "потерявших большевистскую бдительность" [103]. В совокупности лица, отнесенные к двум последним категориям, составляли около 12% всех исключенных. Если предположить, что этот показатель был примерно таким же на всем протяжении 1937–1938 гг., то получится, что число "пособников" и "утративших бдительность" в этот период составило порядка 25 тыс. человек. Бесспорно, не все эти люди так или иначе заявили о своем неприятии террора. Однако отдельные, ставшие известными факты позволяют говорить о том, что противодействие карательной политике все же было достаточно заметным социальным явлением.
Наряду с "клеветниками" ответственность за массовый террор сталинское руководство возложило на "врагов", пробравшихся в органы НКВД. Важной задачей, возложенной на Берию, было проведение кадровой перетряски в наркомате, устранение части сотрудников Ежова и замена их новыми людьми. "Чистка" проводилась под традиционными лозунгами "восстановления социалистической законности" и "ликвидации вредительства" в рядах чекистов. Как показали последние исследования, масштабы этой "чистки" были значительными, хотя их и не следует преувеличивать. Всего в 1939 г. из органов госбезопасности было уволено 7372 оперативных сотрудника, или 22,9% их списочного состава, из которых 937 попали за решетку104 . В апреле 1939 г. был арестован и в феврале 1940 г. расстрелян сам Ежов.
"Восстановление социалистической законности" в бериевской редакции отражало стремление высшего руководства страны и самих чекистов ограничиться несущественными переделками, оставив в неприкосновенности и даже укрепив карательную машину. Для Сталина и его соратников массовые репрессии 1937–1938 гг. представлялись безусловным благом, укрепившим обороноспособность страны накануне большой войны. Основная масса палачей оставалась в НКВД и продолжала успешно продвигаться по службе. По-прежнему практиковалась фабрикация дел, хотя и не в таких, как в 1937–1938 гг., масштабах. Пытки получили, наконец, своеобразное "законодательное" подтверждение.
10 января 1939 г. секретарям обкомов, крайкомов, республиканских компартий, начальникам управлений НКВД и республиканским наркомам внутренних дел была направлена шифрованная телеграмма за подписью Сталина, в которой говорилось: "ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 г. с разрешения ЦК ВКП(б)... Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод" [105].Долго чекистов уговаривать не пришлось. 9 февраля 1939 г. начальник отделения УНКВД по Читинской области Фельдман избил на допросе арестованного. Поскольку избитый попал в больницу, делу дали ход. Прокурор области допросил пострадавшего в присутствии Фельдмана. Фельдман не отрицал факта избиения и заявил,
"что он бил и будет бить". Вскоре он был переведен из Читинской области с повышением. Начальник особого отдела Черноморского флота Лебедев в ответ на вопрос прокурора флота по поводу избиения арестованных заявил:
"Бил и бить буду. Я имею на сей счет директиву т. Берия" [106].
Вход
Регистрация
Библиотека
Правила
FAQ
Поиск
Думаете, какого рожна иудеи то и дело бунтовались против оккупационных властей практически весь I век н.э. и конец I в. до н.э., начиная со дней правления оккупанта Ирода Великого?