|
Продолжаю дальше... Если это хоть кому-то ещё интересно...
ЦИТАТА:
6. Богословие присутствия
Начиная с эпохи крестовых походов, пораженный видением Святой земли и гроба Господня, Запад мистически вращается вокруг Креста. В пределе, долгое созерцание алтаря Грюнвальда (уже почти проповедь Лютера) потрясает, но сообщает трагическое ощущение отсутствия Бога. Восток же, который никогда не покидал Палестину, свою родину, углубляет свое догматическое видение и вращается вокруг славы Божией. Византийский Вседержитель, хотя Он и отличается от смиренного евангельского Христа, потрясает Своим присутствием, наполняющим все.
Подстрочное примечание П.Евдокимова:
Если в IV и V веках и, позднее, в IX веке народное искусство, эмоционально заряженное и идущее из Сирии и Египта, смешивается со священным искусством (можно здесь упомянуть формы благочестия близкие даже к стигматам, а также почитание креста в проявлениях крайнего аскетизма, когда каждый монах является распятым существом), то византийская икона, напротив, отбрасывает всякий партикуляризм и следует за догматом и литургией. Отметим самое главное: если Запад (особенно после крестовых походов, во время которых осуществился непосредственный контакт с Палестиной, и в почитании Святых Даров и Сердца Иисусова) являет глубокое почитание страдающего человеческого естества Христа, то Восток, более догматический, идет несравненно дальше и в трепете останавливается, наконец, на пороге апофазы перед несказанной тайной страдающего Бога. Это выражение (страдающий Бог) принадлежит святому Григорию Богослову, который созерцает Агнца, закланного до воплощения, и с предельной настойчивостью говорит о страстях бесстрастного, по определению, Существа. Такая же настойчивость явно присутствует у святого Кирилла Александрийского, у святого Максима и так поражает у святого Иоанна Златоуста, образца антиохийской сдержанности. «Для того, чтобы жить, мы нуждаемся в жизни и смерти Бога». Не приводит ли представление о страданиях только по человечеству к опасности несторианского разрыва? Решительно отвергая любое еретическое построение типа «патрипассианизма», нужно сказать, что Страсти как раз являют ипостась Слова, т.к. она никоим образом не может быть оторвана от человеческой природы, воипостазированной в ней. Восточная христология сосредоточена на перихорезе, общении свойств. Далее двигаться нельзя, никакой богословский анализ здесь невозможен, и остальное должно «почитаться в молчании»... Хотя христология останавливается здесь, однако она завершается не на возникшем по скудости упрощающем определении, но в безмолвии, которое, по словам святого Максима, является «лишением через избыток» (Недоуменные вопросы к Фалассию о Святом Писании, XIV). Тем не менее единственно этот головокружительный догматический взлет объясняет восточное богословие славы Божьей. Богословие Креста сохраняет все свое значение, но оно не является преобладающим. Таинство находит свое исполнение именно в запечатанном гробе, раскрывшемся от напора торжествующей жизни, уже несущей в себе заряд Второго пришествия. Крест – это неизреченный, поскольку предвечный, проводник божественной любви.
Если высшей точкой римско-католической мессы является бескровная жертва у престола, а завершением – её возобновление, православная литургия идет дальше и возвещает вознесение и Второе пришествие. И поэтому распятый Христос на православных иконах будет сохранять всегда царственный вид божественного Победителя, т.к. Он победил смерть как таковую, а не только смерть одного человека, Иисуса из Назарета. Воскрешение же Лазаря не имеет никакого всеобщего человеческого значения, кроме значения предвосхищения.
Итак, мы стоим перед тайной, в которую иконопись проникает лучше, чем любое слово, и святой Иоанн Златоуст прекрасно это выражает, говоря: «Я называю Его Царем, потому что я вижу Его распятым». К такой же глубине ведет нас икона Рождества. Черная пещера, где находится Младенец, изображает собой ад. Чтобы победить царство дьявола, Христос мистически родился глубже самой земли, в самом сердце грехопадения. Отсюда вытекает более глубокий смысл крещения: крещаемый умирает вместе со Христом и сходит в ад для того, чтобы воскреснуть вместе со Христом и уже оказаться в Царствии.
Продолжение текста:
Отметим самое главное: икона для Востока является одним из тайнодействий божественного присутствия, и ее освящение сообщает ей чудотворный характер: «Проводник благодати освящающей добродетели» (святой Иоанн Дамаскин, Слова против отвергающих святые иконы, I, 16), место пребывания «фаний» (т.е. явлений). Седьмой Вселенский собор четко заявляет:
Как через размышление над Священным Писанием, так и через представление иконы... мы воспоминаем о всех первообразах и приводимся к ним.
И собор 860 г. добавляет:
То, о чем книга говорит нам через слово, икона сообщает нам с помощью красок и делает это для нас присутствующим.
«Когда мои мысли мучают меня и мешают мне наслаждаться чтением, я прихожу в Церковь... Мой взор захвачен и приводит мою душу к хвале Богу. Я созерцаю мужество мученика... его пыл воспламеняет меня... я падаю ниц, чтобы молиться Богу и молить Его через ходатайство мученика» (святой Иоанн Дамаскин). Так мученик предстает здесь в роли ходатая и того, через кого можно приобщиться к Богу.
(здесь я сделаю замечание, предупреждая возгласы: «Один у нас Ходатай – Иисус Христос!». Наша молитва друг за друга тоже ходатайственная, мы не просто «перечисляем имена» на молитве, а реально ПРОСИМ, ходатайствуем перед Богом за этих людей, чтобы Он помог им через нашу молитву и через наши дела любви. Мученики, святые ТОЖЕ молятся о нас, потому что они живы, т.к. «Бог - не мертвых, но живых» (Мф 22.32). И Бог слышит молитвы Своих друзей о нас, как и наши молитвы о других слышит) – ANV.
Конечно, икона не обладает собственной реальностью в самой себе – в деревянной доске, - но именно потому, что она приобретает все свое значение от причастия «совсем иному». Она не может ничего заключать в себе самой, а становится схематической точкой приложения излучения божественного присутствия, и это присутствие никак не локализовано. Икона только свидетельствует о нем – «как если бы мы созерцали его лицом к лицу».
Отсутствие объема исключает всякую материализацию; если в западном благочестии статуя может ожить, то с восточной иконой этого никогда не произойдет, т.к. она вызывает сияющее божественное присутствие за пределами своей собственной материи. Её ценность тесно связана с литургическим богословием божественного присутствия, которое определенно отделяет икону от картины, написанной на религиозный сюжет. Любое художественное произведение помещается внутри замкнутого треугольника: художник, его произведение, зритель. Художник творит свое произведение и возбуждает эмоции в душе зрителя, - триада оказывается замкнутой в эстетической имманентности. И если переживания передают религиозный опыт, то они являются только следствием субъективной способности того или иного наблюдателя испытывать этот опыт и в любом другом месте. Святой Хуан де ла Крус (Иоанн Креста) выражает нечто очень западное, когда помещает иконы среди «эмоциональных благ, которые действуют на восприятие». Однако церковное искусство как раз противопоставляет определенную величественную суровость и аскетическую строгость своей манеры тому, что приятно и нежно, любому музыкальному аккорду романтических душ.
Икона своим сакраментальным характером разрушает треугольник и саму его имманентность. Она утверждает независимость и от художника, и от зрителя, вызывая при этом не эмоцию (!!! – ANV), а явление четвертого элемента по отношению к треугольнику: явление трансцендентного, о присутствии которого она свидетельствует. Художник отходит на второй план перед преданием, которое говорит здесь, произведение искусства становится источником божественного присутствия, теофанией (т.е. явлением Бога), перед которой невозможно оставаться зрителем, но нужно пасть ниц в благоговении и молитве.
Каждая картина фиксирует, зрительно воспроизводит что-то, чего более не существует (как воспоминаемая конкретная ситуация), и через это свидетельствует об отсутствии или несуществовании того, что изображено (то, что столь поразительно и волнующе в любой фотографии), - время необратимо, невозможно дважды увидеть одно и то же лицо.
Икона дает только самое необходимое из «событийной» стороны и, беря ее за исходную точку, расстается с искусственностью копии, которая всегда частична и эфемерна, и «являет»: являет оригинал, делает ощутимым его присутствие в полноте всех его архетипных элементов. Икона удовлетворяет единственно подлинного библейскому желанию: желанию абсолютно нового, абсолютно желанного, желанию прихода Царствия Божия; она обращается и уже свидетельствует в этом мире о некой форме Второго пришествия. Парадоксальнейшим образом иконопись создает видимое тело Церкви, но в действительности оно есть невидимое Церкви, место его явления. Апофатическое богословие и аскетизм запрещают создание какого-либо образа и работу воображения в мистической жизни, однако они утверждают и предписывают почитание икон. И действительно, так как икона в своем символизме соприкасается со своим собственным апофатизмом, она отменяет какую бы ни было иллюстрацию, она никогда не изображает трансцендентное, она его не «овеществляет», изображая божественное присутствие; и ее строгие правила предохраняют духовное от всякой объективации в чувственном. Все, что находится по Сю сторону этой огненной границы, не есть более икона и не есть более чудо. Здесь мы совершаем наиболее чудовищные подмены священного, отмеченные самым сомнительным духом. В этом вся разница между Библией и школьным учебником богословия, между таинством, как действием, и докладом о таинстве. Когда человеческое воображение не просвещено благодатью, оно удручающе бедно, словно бумажные цветы, лишенные утренней росы. Безумная попытка изобразить Святой Дух являет нам Бога Отца с чертами убеленного сединами старца, а Богородицу – в виде привлекательной женщины.
Подстрочное примечание П.Евдокимова под этим абзацем: Характерно, что каноны запрещают бумажные иконы (типографскую серийную продукцию) так же, как и коммерческую продажу, - более того, иконы могут быть только обменены. Современная практика несет в себе признаки упадка, начавшегося совсем недавно.
ЗЫ: Павел Николаевич Евдокимов (1901 – 1970) – православный богослов, профессор Свято-Сергиевского богословского института в Париже, автор многочисленных трудов, в частности, Достоевский и проблема зла (1942), Женщина и спасение мира (1958), Таинство Любви (1962), Этапы духовной жизни (1964), Богословие красоты (1970).
Там еще продолжение есть. Планирую продолжить. Вопрос: не слишком ли его текст сложен для восприятия? Иконы ОЧЕНЬ сильно связаны с христианской догматикой, поэтому крути – не крути, а без спец. терминов не выходит...
_________________
Если тебе трудно - значит, ты идешь в правильном направлении...
|
Вход
Регистрация
Библиотека
Правила
FAQ
Поиск
