Читаю Вочмана Ни "Евангелие Бога", по моему он перемудрил.

"Джессеп был невысокий худощавый мужчина, с улыбающимся загорелым лицом, небольшими седыми усами и небольшой холеной седой бородкой-и это в обществе, где носить бороду означало идти на то, чтобы тебя сочли либо деревенщиной, либо ветераном Гражданской войны, либо адвентисом седьмого дня."

"Уиндрип изложил в общих чертах свою, достаточ­но всем известную программу, причем Дормэс с интересом отметил, что он неправильно цитировал свои собственные цифровые данные из пункта пятого, касающегося ограничения частных состояний.
Затем пошли напыщенные фразы на общие те­мы—набор слов, в котором воздавалось должное правосудию, свободе, равенству, порядку, процвета­нию, патриотизму и многим другим благородным, но весьма туманным понятиям.
Дормэсу все это показалось скучным, но затем они сам не заметил, как стал слушать взволнованно и внимательно.
В напряженности, с которой Уиндрип смотрел на свою аудиторию, медленно переводя взгляд с самого высокого и отдаленного места на самое близкое, было что-то, заставлявшее каждого думать, что он обраща­ется к нему лично, непосредственно и исключительно, что он готов каждого заключить в свое сердце, что он говорит им чистую правду, открывает непререкаемые и грозные факты, которые были от них утаены.
— Говорят, что я стремлюсь к деньгам, к власти! Но да будет вам известно, что я отклонил здесь, в Нью-Йорке, предложения некоторых адвокатских контор, которые дали бы мне в три раза больше денег, чем президентство. А что касается власти... Что же, ведь президент это слуга всех граждан в стране, и не только порядочных и деликатных людей, но и всяких чудаков, надоедающих телеграммами, телефонными звонками и письмами. И тем не менее это верно, совершенно верно, что я стремлюсь к власти, к величайшей власти, но не для себя, нет, для нося хочу добиться власти, чтобы с вашего согласия сокрушить евреев-финансистов, поработивших вас, заставля­ющих вас работать на себя сверх сил, жадных банки­ров,—да они и не все евреи,—и бесчестных рабочих лидеров, равно как и бесчестных хозяев, а самое главное—тайных шпионов Москвы, которые хотят заставить вас лизать сапоги их самозванных тиранов, управляющих не с любовью и преданностью в сердце, как хочу править я, а с помощью страшной силы кнута, тюрем и пулеметов!
После этого он нарисовал картину демократическо­го рая, когда, разрушив старую политическую маши­ну, каждый самый скромный рабочий станет королем и правителем, когда облеченные властью представители будут выбираться из среды самих же рабочих, причем они не превратятся в бездушных чиновников, как бывало прежде, стоило им только добраться до Вашингтона, а будут постоянно радеть об обществен­ном благе благодаря бдительному надзору окрепшей исполнительной власти.
В первую минуту это прозвучало почти убеди­тельно.
Великолепный актер, Бэз Уиндрип говорил стра­стно, но не впадал в смешное неистовство. Он не делал излишних жестов; он только, как Джин Дебс, протяги­вал вперед худой указательный палец, который слов­но бы проникал в сердце каждого слушателя и притягивал его. Его безумные глаза, большие, при­стальные, трагические глаза, волновали и пугали, а его голос, то громовой, то смиренно умоляющий, успокаивал.
Было так ясно, что он честный и милостивый вождь; человек, знакомый с горем и бедой.
Дормэс удивлялся: «Черт подери! Да он совсем не плохой парень, когда увидишь его поближе. И сердеч­ный. У меня такое чувство, как будто я хорошо провел вечер с Баком и Пирфайксом. Что, если Бэз прав? Что, если, несмотря на демагогическую кашу, которой ему приходится кормить этих болванов, он прав, утверждая, что только он, а никак не Троубридж или Рузвельт, может сломить власть собственников? А эти минитмены, эти его сторонники—ох, и гнусная же компания попалась мне тогда на улице!—и все же большинство из них очень милые, хорошие юноши. Когда видишь Бэза и слушаешь его, как-то невольно удивляешься, невольно задумываешься!»
Но уже час спустя, очнувшись от транса, Дормэс никак не мог вспомнить, о чем же говорил Уиндрип."

"— Послушайте, Де-Верец, почему бы евреям не догадаться самим и не уйти совсем, черт возьми, «унося с собой трупы», и не образовать настоящий Сион где-нибудь, скажем, в Южной Америке, а?
Раввин растерянно посмотрел на него. Доктор Шмидт сердито пробормотал:
— Доктор Макгоблин... когда-то был моим учени­ком, подававшим надежды... теперь министр просве­щения и еще многое такое... не знаю точно что! Корпо!
— О!—вздохнул раввин.—Я слышал об этом культе, но мы научились не обращать внимания на преследования. Мы позволили себе позаимствовать тактику у ваших первых христианских мучеников! Даже если бы нас и пригласили на ваш корпоратив­ный пир... о чем, как я понимаю, не могло быть и речи... я боюсь, мы все равно отклонили бы эту честь. Видите ли, мы верим в одного только диктатора — бо­га — и не согласились бы признать в мистере Уиндрипе конкурента Иеговы!
— А-ах, это все болтовня!—проворчал один из ученых-телохранителей, а Макгоблин заорал:
— Знаем мы эти разговорчики! Есть только одно, в чем мы согласны с коммунистами — приятелями гряз­ных еврейчиков, это в том, чтобы вышвырнуть всю компанию богов, и Иегову, и всех остальных, которые слишком долго были на пособии!"

"В условиях тирании дружба—ненадежное дело. Одна четверть ваших друзей выбирает «благоразумие» и перекочевывает в ряды ваших врагов, другая четверть боится остановиться и заговорить с вами на улице, третью убивают, и вы умираете вместе с ней. Но последняя, благословенная, четверть дает вам силы жить."

"Но для Карла товарищами, по-видимому, были только приобщенные к таинству марксизма—коммунисты. И, запертый с ним в одной камере, Дормэс болезненно передаивал растущую ожесточенность и нетерпимость Карла—не менее трагический результат ненавистного режима корпо, а может быть, вообще диктатуры как таковой, чем гибель Мэри, Дэна Уилгэ-са и Генри Видера. В заключении Карл ни на йоту не утратил мужества, не утратил и изобретательности по части одурачивания стражи, но с каждым днем у него все меньше оставалось чувства юмора, терпимости к другим, дружеского тепла—всего того, что давало силы жить людям» запертым в одну клетку. Он и раньше относился к коммунизму, как к святыне—и иногда это было немного смешно,—но теперь он стал форменным фанатиком, и его фанатизм был так же ненавистен Дормэсу, как фанатизм инквизиции или протестантов-фундаменталистов; семья Джессэпа-уже в течение трех поколений отвергала убийство во имя спасения души.
В своем рвении Карл становился невыносим. Ночью товарищи по камере не могли заставить его замолчать, даже рявкнув: «Заткнись! Дай спать! Ты из нас всех сделаешь корпо».
Иногда ему удавалось их убедить. Когда его товарищи по камере принимались проклинать лагерную стражу. Карл останавливал их:
— Послушать вас, так все объясняется тем, что корпо, а в особенности минитмены, сплошь негодяй-Негодяев среди них, конечно, предостаточно. Но даже самые худшие из них, даже убийцы-профессионалы не получают такого удовольствия, карая еретиков вроде нас с вами, как честные, порядочные, тупоголо­вые корпо, обманутые разглагольствованиями своих лидеров о Свободе, Порядке, Обеспеченности, Дисцип­лине и Могуществе! Теми самыми громкими словами, которыми еще до Уиндрипа пользовались спекулян­ты, чтобы скрыть свои непомерные прибыли. А особенно в ходу у них было слово «Свобода»! Свобода отбирать пеленки у грудных детей! В наши дни честный человек не может спокойно слышать слово «Свобода» после того, что сделали с ним республикан­цы! И еще я вот что вам сказку: многие минитмены здесь в лагере такие же горемыки, как и мы с вами,— просто им не удалось найти порядочной рабо­ты в блаженной памяти золотом веке Франка Рузвель­та—бухгалтеры, которым приходилось копать кана­вы, агенты по продаже автомобилей, которым никак не удавалось находить покупателей, солдаты, вернув­шиеся с войны и узнавшие, что их место занято другими; все они пошли за Уйндрипом, потому что думали, что он им даст «обеспеченную жизнь», кото­рую он обещал. Вот олухи! Они еще узнают!
Порассуждав таким образом еще часок о том, как отвратительна уверенность корпо в своей непогреши­мости, товарищ Паскаль менял тему и пространно высказывался о непогрешимой правоте коммуни­стов—в особенности тех священных образцов комму­низма, которые блаженствовали в святом граде Москве, где, как полагал Дормэс, улицы вымощены необесценивающимися рублями.
Святой град Москва! Карл относился к нему с таким же нерассуждающим и слегка истеричным восхищением, с каким иные фанатики в свое время относились к Иерусалиму, Мекке, Риму, Кентербери и Бенаресу. Прекрасно, пусть себе, думал Дормэс. Пусть себе поклоняются своим священным источни­кам—это вовсе не такое уж плохое развлечение для умственно отсталых. Но тогда почему же они возража­ют, если он считает священными Форт Бьюла, или Нью-Йорк, или Оклахома-сити?
Когда Дормэс как-то выразил сомнение, так ли уж велики залежи железа в России, Карл с пеной у рта стал доказывать, что это совершенно несомненно! Ведь Россия—это Святая Россия и в качестве полез­ного атрибута святости должна иметь достаточные запасы железной руды; чтобы знать это, Карлу вовсе не нужны специальные данные, ему достаточно веры.
Дормэс не возражал бы против поклонения Карла Святой России. Но ведь Карл осыпал его насмешками, беспрестанно повторяя слово «наивно» (любимое, а может быть, и единственное известное журналистам-коммунистам слово), когда Дормэс заикался о покло­нении Святой Америке. Карл часто говорил о фото­графиях в московском журнале «Nеws», изображав­ших сильно обнаженных девушек на русских пляжах, что они свидетельствуют о процветании рабочих при большевизме;, но он считал совершенно такие же фотографии сильно обнаженных девушек на пляжах Лонг-Айленда свидетельством вырождения рабочих при капитализме.
Дормэс с тревогой думал о том, что борьба в мире идет не между коммунизмом и фашизмом, а между терпимостью и фанатизмом. А в Америке дело ослож­няется еще и тем, что наихудшие фашисты отрекают­ся от слова «фашизм» и проповедуют порабощение капитализму под видом конституционной и традици­онной исконно американской свободы. Они хуже всех потому, что крадут не только заработную плату, но также и честь. Преследуя свои цели, они готовы цитировать не только священное писание, но также и Джефферсона.
Превращение Карла Паскаля в такого же фанати­ка, как большинство вождей коммунистической пар­тии, потому огорчало Дормэса, что когда-то он просто­душно надеялся, что массовость коммунизма является залогом спасения от циничного диктаторства. А теперь он видел, что должен остаться одиноким «либерал», презираемый всеми шумливыми пророками за отказ быть послушным орудием и тех и других. Но на "худой конец либералы, сторонники терпимости, может быть, сумеют сохранить что-то от цивилизации, независимо от того, какой вид тирании установится в мире-
«Когда я думаю об истории, я все больше и больше убеждаюсь,—размышлял Дормэс,—что все лучшее было создано свободным, ищущим, критическим ду­хом, и сохранение этого духа гораздо важнее, чем какая бы то ни было социальная система. Но и поклонники ритуала и варвары способны запереть людей науки и заставить их замолчать навсегда».
Да, самое ужасное из содеянного этими врагами чести и совести, промышленными пиратами и их преемниками, вооруженными дубинками корпо,—это то, что они превратили смелых, добрых, пылких и полуграмотных Карлов Паскалей в ожесточенных фанатиков. И как великолепно это у них получилось! Дормэсу было тяжело с Карлом; ему приходило в голову, что его следующим тюремщиком может ока­заться не кто иной, как сам Карл; он вспоминал, как большевики, придя к власти, с полной уверенностью в своей правоте арестовали таких замечательных жен­щин, как Спиридонова, Брешковская и Измаилович, которые своей деятельностью против царя, своей готовностью снести сибирскую ссылку во имя «свобо­ды для народных масс» немало содействовали свер­шению революции, благодаря которой большевики сумели взять в свои руки управление страной, и не только снова запретить народным массам свободу, но еще и объяснить им, что свобода—это всего-навсего дурацкий буржуазный предрассудок."